— Ты идёшь.

— Маша, я плохо выдерживаю чужие столы. Чужой холод вокруг чужой еды — это много.

— Я знаю. Поэтому ты сидишь рядом со мной и ешь столько, сколько влезет. А если станет совсем плохо — толкаешь меня под столом ногой, и мы вместе уходим. Договорились?

Она кивнула. Один раз, очень благодарно.

Мы спустились вниз.

Зал, в котором накрыли ужин, был не парадным — Бальтазар считал, что парадные залы убивают разговор. Длинный овальный стол, дюжина свечей, тёплый свет, простой фарфор без позолоты. Бальтазар встретил нас у порога. Аэрин — уже сидела на своём месте, в том же тёмном платье, что утром, и я подумала: она и не переодевалась, просто работала весь день в одной одежде. Узнаю.

Дариен поднялся при нашем появлении. Поклонился — лёгко, изящно, ровно так, как требовал этикет, ни глубже, ни мельче.

— Лорд Ашфрост. — Голос мягкий. — Леди Ашфрост. Очень приятно наконец-то познакомиться лично. Мне о вас писали много, и должен признаться — все описания не отдавали должного.

— Чему именно? — спросила я.

Он улыбнулся. Тепло, по-домашнему. Так улыбается дядюшка, наблюдающий, как племянница пытается шутить.

— Вашему уму. И вашему обаянию. Простите старика за прямоту, в моём возрасте уже не льстят, в моём возрасте говорят вслух.

Марисса под столом легонько коснулась моей ноги. Не толчок — касание. Потом ещё одно, чуть сильнее. Я поняла без слов: холод. Не ледяной — прохладный, замаскированный под тепло. Лестница, по которой Дариен заходил.

— Спасибо, — сказала я ровно. — Боюсь, описания преувеличивали. Я обычный бухгалтер, попавший в обстоятельства, которых не выбирала.

— Бухгалтер. — Дариен покивал, как будто сообщённый факт его искренне развлёк. — Знаете, я люблю людей с прозой в крови. Магия — это всегда поэзия, а поэзия лжёт. А цифры не лгут. Цифры — это совесть мира.

— И его память, — добавила я.

— И память.

Мы сели. Бальтазар развернул салфетку, и слуги подали суп — что-то нежное, светлое, с запахом сливок и трав. Аэрин ела молча, не глядя ни на кого. Кайрен — тоже молча, но его молчание было другим: он не уклонялся, он просто сохранял силы. Вельмар, сидевший по правую руку от Дариена, не ел почти ничего: пригубил, отставил, не притрагивался.

Дариен ел с удовольствием.

— Бальтазар, — сказал он на середине второй перемены, — ваш повар, как всегда, чудо. Если бы не моя жена, я бы переманил его в Запад. — Он повернулся ко мне. — Леди Ашфрост, а ваш повар — кто? Мне писали, что в Ашфросте теперь готовят как никогда.

— Мэг. Вдова. Сорок лет на одной кухне.

— Сорок лет? — Дариен покачал головой с уважительным видом. — Это редкость. Преданность. В наше время преданность — роскошь. Мервин, насколько я помню, тоже у вас служит давно?

Маленькая, едва заметная пауза. Едва ощутимый сдвиг — Дариен бросил имя своего шпиона в разговор, как монету в воду, и внимательно следил, разойдутся ли круги.

Я не моргнула.

— Двадцать три года, — сказала я. — Очень добросовестный казначей. Все его расчёты прозрачны до последнего гроша.

Дариен слегка склонил голову — вежливое признание удара.

— Прозрачность — лучшее качество в казначее.

— И в любом, кто работает с цифрами.

— И в каждом, кто работает с цифрами.

Под столом нога Мариссы коснулась моей дважды. Холод усилился. Холод накатил волной.

Бальтазар, наблюдавший за этим разговором с лицом коллекционера, который давно не видел такого фарфора, добродушно кашлянул.

— Друзья мои, оставим деловое до завтра. Сегодня у нас ужин, а не Совет. Леди Ашфрост, попробуйте баранину — её делают по рецепту моей бабушки, и за двести лет в Центральном пределе никто не повторил.

Я попробовала. Баранина была хорошей. Я сказала Бальтазару, что баранина хорошая. Он расцвёл и пустился в историю про свою бабушку, которая в шестнадцать лет вышла замуж за его деда и сразу же провела ревизию всех замковых рецептов («Можете себе представить — в библиотеке держали поваренные книги между богословскими трактатами, моя бабушка устроила скандал!»). История длилась полперемены. Дариен слушал, тёпло улыбаясь. Аэрин — с полным безразличием. Кайрен — внимательно, словно запоминал каждую деталь на потом.

Это и было то, что нужно. Бальтазар рассеивал напряжение, как шёлковый платок рассеивает свет: смягчал, размывал, делал неопасным. Я успела за это время отдышаться, ещё дважды коротко переглянуться с Мариссой, поймать взгляд Кайрена и понять, что он рядом, что всё под контролем, что вечер мы переживём.

Когда подали десерт, Дариен сделал последний пробный укол.

— Леди Ашфрост, — сказал он, — простите старческое любопытство. Я слышал, у вас в Ашфросте появился виверн. Это правда? Виверны — большая редкость.

— Правда.

— Откуда?

— Из запечатанной комнаты. Двухсотлетняя кладка.

— Удивительно. — Он покачал головой. — В моих архивах есть упоминания, что виверны раньше водились в Северных горах. Может быть, ваш — потомок одного из тех? Вы не пытались выяснить родословную?

— Виверны, насколько я знаю, не ведут родословных. Они либо вылупляются, либо нет.

— Прекрасно сказано.

Он поднял бокал. Я тоже.

— За вылупление, — сказал Дариен. — За то, что иногда из самых неожиданных мест появляется самая неожиданная жизнь.

— За жизнь, — согласилась я.

Мы выпили. Вино было лёгким, белым, с долгим послевкусием.

Я подумала: он только что вежливо угрожал моему виверну. И — между строк — мне самой. «Из самых неожиданных мест появляется самая неожиданная жизнь» — это было адресовано не Балансу, а мне, попаданке, бухгалтеру, женщине, которой здесь быть не должно. Дариен говорил то, что Ильдерик когда-нибудь скажет вслух: ты — аномалия, и аномалии исправляют.

Я просто ему улыбнулась.

— Вы знаете, лорд Дариен, в моей профессии говорят: «Самые неожиданные цифры всегда в графе непредвиденных расходов». Я обычно держу её пустой. Чтобы было место.

Кайрен под столом нашёл мою руку и сжал. Не сильно. Один раз.

* * *

После ужина мы поднялись наверх. Марисса попрощалась у поворота — бледная, измотанная, с белыми пятнами на щеках, которые расцветали у неё всегда, когда она перебирала с чужими эмоциями. Я обняла её на секунду, шепнула: «Спи. Завтра ты сядешь в зале, и больше тебе ничего сегодня не нужно». Она кивнула и ушла.

В нашей комнате Кайрен зажёг одну лампу — самую дальнюю, у окна. Сел в кресло. Не раздеваясь. Молчал.

Я не подходила. Села напротив, на низкий пуфик у камина. Тоже молчала.

Так мы просидели минут двадцать. За окном тёмный сад дышал апрелем, где-то внизу кто-то хлопал дверью, и звук не доходил — глох в коврах и портьерах.

— Маша, — сказал