невозможными. Где-то за горизонтом, на западе, Дариен собирался в дорогу.

Послезавтра мы встретимся.

И я покажу ему, на что способен бухгалтер с тетрадью, дракон без проклятия и сто четырнадцать страниц правды.

Глава 27. Вечер длиною в жизнь

Я проснулась в темноте, которая была другой темнотой.

В Ашфросте темнота имела вес. Камень держал её в себе, как губка держит воду, и даже днём, когда в окна пробивалось солнце, в углах оставалась плотная синяя тень. Здесь, у Бальтазара, темнота была тонкой. Подсвеченной — луной, лампами на дворе, чем-то ещё, чему я не знала названия. Сквозь шторы пробивались слабые золотистые полосы, и я несколько секунд лежала, не понимая, где я.

Потом вспомнила.

Кайрен спал.

Я повернула голову — осторожно, чтобы не двинуть подушку. Он лежал на спине, одна рука вытянута вдоль тела, другая чуть согнута на одеяле. Дыхание ровное, глубокое, без обычных ночных рывков. Серебристые линии на запястье едва тлели — не тревожно, а как угли в камине, которые знают, что хозяин рядом.

Сто семь лет он не спал по-настоящему. Даже после ритуала, даже без проклятия — тело по привычке вырывалось из сна каждые два-три часа, ждало удара, не получало, и снова не верило. А здесь — спал. С первой ночи. Замок Бальтазара, оказалось, был лекарством от вещей, которых не лечит никакая магия: от тишины, от тепла, от чужой готовности укрыть тебя стенами, в которых не сидит двести лет беды.

Я смотрела на него минуту. Может, две. Потом тихо встала.

Часы на стене показывали без четверти пять. До рассвета — час. До Совета — больше суток. Спать не получалось.

Я надела платье — простое, тёмно-серое, дорожное, потому что Тесса не уложила в сундук ни одного утреннего, и в этом был её прощальный подарок: «Миледи, на войну в шёлке не ходят». Заплела волосы наспех. Вышла в коридор.

* * *

Дворец Бальтазара ночью не спал — спали гости.

Лампы горели в нишах через каждые десять шагов. Не свечи — магические сферы, мягкие, тёплые, они отзывались на приближение шагов и разгорались чуть ярче, а за спиной снова тускнели. Я прошла мимо трёх таких сфер, мимо двух картин с пейзажами Центрального предела (Бальтазар коллекционировал не только фарфор, тут он не лгал) и мимо одной горничной, которая поклонилась мне с такой автоматической вежливостью, что я подумала: интересно, спала ли она вообще.

Внизу, в библиотеке, горел свет.

Я остановилась у двери. Прислушалась. Тишина — но не пустая, а живая: кто-то перелистывал страницы. Медленно, внимательно, с длинными паузами между листами.

Я толкнула дверь.

Аэрин сидела за столом у окна. Тёмное платье с серебряной отделкой, простая причёска без украшений, перо в одной руке, чашка в другой. Перед ней — раскрытая книга и стопка пергаментов. Без свечей: достаточно было предрассветного света и одной магической сферы над столом.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Не удивилась.

— Леди Ашфрост, — сказала она. — Я ставила на четыре утра. Вы пришли в без десяти пять. Я проиграла.

— Кому?

— Себе. — Она повела рукой к креслу напротив. — Чай в чайнике ещё горячий. Бальтазар держит в библиотеке самовар, он считает это варварством, но просыпается раньше всех слуг и не любит ждать. Садитесь.

Я села.

Аэрин была старше меня лет на десять — скорее, на пятнадцать. Невысокая, тонкая, очень прямая, с лицом, которое я бы назвала красивым, если бы его выражение не делало любую красоту вторичной. Главным в её лице был взгляд: тёмный, цепкий, не пропускающий мелочей. Кайрен говорил, у неё глаза, которые всё запоминают. Я поняла его сразу — так в офисе смотрит женщина, которая за двадцать лет повидала все варианты обмана и больше им не удивляется.

Я узнала этот взгляд. У Ирины Павловны был такой же.

— Вы не спите, — сказала я.

— Я сплю четыре часа в сутки последние двенадцать лет. Привычка. — Она налила мне чай. Без вопроса. — После смерти мужа Восточный предел остался на мне с тремя детьми и долгами, которые он не считал нужным обсуждать. Сон стал излишеством. Молоко?

— Без молока.

— Хорошо. У вас вкус.

Она протянула чашку. Я взяла. Чай был чёрный, крепкий, с лёгким цветочным оттенком — что-то восточное, чего у нас в замке никогда не варили.

— Леди Аэрин, — сказала я. — Я понимаю, что мы видимся впервые, и формально вы — нейтральная сторона. Но вы написали Кайрену, чтобы предупредить о Совете. Это не нейтральный поступок.

— Это поступок женщины, которая умеет считать.

— Что вы посчитали?

Аэрин закрыла книгу. Положила перо. Сложила перед собой ладони — узкие, в кольцах попроще, чем у Бальтазара, без украшений, с одним тёмным камнем на правом мизинце.

— Дариен подал запрос в Совет за два дня до того, как должен был узнать о падении проклятия. То есть он знал заранее, что проклятие падёт. То есть у него внутри Ашфроста был источник. То есть его сеть глубже, чем мы все думали. — Она сделала паузу. — А ещё это значит, что Дариен не уверен в результате. Будь он уверен, он не торопился бы. Запрос подаётся сильным игроком от спокойствия, а не от страха. Дариен боится. Этого я в нём раньше не видела.

Она посмотрела на меня. Очень спокойно.

— Меня не интересует, кто прав в вашем конфликте. Меня интересует, кто из вас выживет, потому что от этого зависит, с кем мне дружить следующие двадцать лет. Поэтому я вам пишу. Поэтому я приехала на день раньше. Поэтому я сейчас сижу с вами в пять утра и пью чай, вместо того чтобы спать.

— Вы выбираете победителя.

— Я выбираю того, кто умнее.

— А если мы с Дариеном одинаково умные?

Аэрин чуть наклонила голову. Не улыбнулась — но что-то в её глазах сдвинулось.

— Дариен умнее нас всех двести семь лет. Это много. За двести семь лет любой ум становится тяжёлым. Пыльным. Привыкшим. Вы — три недели в этом мире. Это мало. Но иногда трёх недель хватает, если человек видит то, что остальные пропустили двести лет. Я бы хотела узнать, какой у вас глаз. До Совета.

— Вы хотите устроить мне экзамен.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что нашли. Не детали — общую картину. Без неё я на Совете буду слепа, а слепые голосуют последними и часто неправильно.

Я отпила чая. Подумала. Не о том, говорить ли — это решение я приняла, как только поняла, кто