И ещё пироги. Вы худые, все. Даже лорд Кайрен худой, а он дракон, ему положено быть здоровым.

— Мэг, тут еды на десятерых.

— На пять дней для пятерых. Я считала.

— Мы едем два дня.

— Мало ли что. Вдруг задержитесь. Вдруг завал на перевале. Вдруг война. В войну без пирогов нельзя.

Спорить с Мэг о пирогах было то же, что спорить с Тореном об охране: бесполезно и опасно. Свёрток отправился на вьючную лошадь. Лошадь вздохнула.

Рик стоял у ворот. Прямой, неподвижный, с руками за спиной. Камзол парадный, тот самый, который он надевал для особых случаев: похороны, свадьбы, отъезды лорда. На плече — Баланс, притихший, с прижатыми крыльями.

Я подошла к нему последней. Остальные уже были в сёдлах: Кайрен впереди, Торен рядом, Мервин на гнедой кобыле, бледный и прямой, как человек, который знает, что едет к собственному приговору, но выбрал этот путь сам. Марисса — на маленькой серой лошадке, которую Рик подобрал специально: «Спокойная, не пугливая, не кусается. В отличие от некоторых.» Он посмотрел на Баланса. Баланс отвернулся.

— Рик.

— Леди Маша.

— Замок — ваш. Ольвен в библиотеке, Мэг на кухне, западное крыло на ремонте. Если что-то пойдёт не так...

— Ничего не пойдёт не так. Этот замок стоит тысячу лет. Он простоит ещё неделю без лорда.

Пауза. Рик смотрел на меня, и в его глазах, серых, спокойных, глубоких, я увидела то, что он никогда не скажет вслух. Не беспокойство. Что-то другое, ближе к тому, как отец смотрит на дочь, уходящую из дома. Рик вырастил Кайрена. А теперь, кажется, привык и ко мне. Не скажет. Но — привык.

— Привезите его целым, — сказал Рик. Тихо, только для меня.

— Обоих. Его и себя.

— Себя — тоже. Да.

Баланс перепрыгнул с его плеча на моё. Ткнулся мордочкой в шею, оставив мокрый след и запах чернил (он опять спал в чернильнице). Потом вернулся к Рику и устроился на плече, как часовой на посту.

Я села в седло. Тело Мариссы помнило, как это делается: нога в стремя, подъём, спина прямая, руки мягкие. Я — Маша Серова — не помнила ничего, но тело выручало.

— Вперёд, — сказал Кайрен.

Ворота открылись. Цепи загрохотали, как в первый день, когда карета привезла меня сюда. Только теперь я выезжала, а не въезжала. И не одна.

Лошади тронулись. Копыта по камню, скрип сёдел, звон шпор стражников. Ашфрост оставался позади — серо-голубой, с семью башнями, с серебряным драконом на флаге. Я обернулась один раз. У ворот стоял Рик, прямой, неподвижный, с виверном на плече. Он не махал. Рик не машет. Он стоял и смотрел, и это было красноречивее любого жеста.

Потом поворот дороги забрал замок из виду. Впереди лежали горы.

* * *

Я никогда не видела мир за стенами Ашфроста. Вдумайтесь: три недели в другом мире, а я видела только замок, двор, библиотеку и западное крыло. Всё остальное — через окна. Горы как декорация, небо как потолок, деревня у подножия как строчка в реестре: «население — двести сорок, основной доход — скотоводство и лесозаготовка».

Теперь реестр ожил.

Дорога шла вниз от замка, по серпантину, вырезанному в скале. Справа — обрыв, за которым долина: зелёная, просыпающаяся после зимы, с ручьями, блестевшими на солнце, как серебряные нити. Слева — ели, те самые, древние, тёмные, которые я видела из окна кареты в первый день. Вблизи они оказались ещё огромнее: стволы в три обхвата, корни, вылезшие из земли, как пальцы великана.

Пахло иначе. Не замком, не камнем, не можжевельником из камина. Землёй. Хвоей. Талым снегом. Чем-то цветочным, сладковатым, чему я не знала названия.

— Сребролист, — сказала Марисса, поймав мой взгляд. Она ехала рядом, на своей серой лошадке, и выглядела спокойнее, чем я ожидала. Дорога ей шла: свежий воздух вернул цвет щекам, и она перестала казаться хрупкой. Худой — да, но не ломкой. — Это куст. Растёт только в горах, выше тысячи локтей. Цветёт первым, ещё по снегу.

— Ты знаешь растения?

— Мама учила. Она думала, пригодится. Для невесты полезно знать, какие травы лечат, какие отравляют. — Она поймала мой взгляд и добавила: — Она шутила. Наверное.

Я посмотрела на неё. Марисса ответила спокойными тёмными глазами, в которых было ровно то, что она сказала Кайрену при первой встрече: «Я говорю то, что вижу.» Ни больше, ни меньше. С этой девушкой нужно было держать ухо востро, но не потому что она опасна. Потому что рядом с ней невозможно врать.

Кайрен ехал впереди. Без камзола, в дорожной куртке, и ветер трепал серебристые пряди у висков. Он сидел в седле так, как делал всё: прямо, точно, без лишних движений. Но что-то в нём изменилось. Он оглядывался. Не назад, на меня (хотя и на меня тоже, коротко, когда думал, что я не замечу; я замечала всегда) — по сторонам. На деревья, на горы, на небо. Как человек, который сто лет смотрел на мир через бойницу и вдруг вышел наружу.

На привале, у ручья, где лошади пили, а Торен разворачивал мэгины пироги, Кайрен сел рядом со мной на камень и сказал:

— Я забыл, как пахнет дорога.

— Сребролистом?

— Нет. Далью. Когда впереди что-то, чего ты ещё не видел.

Пироги были с мясом и с грибами. Мэг положила их в отдельные свёртки: «М» на одном, «Г» на другом. Мервин ел в стороне, на поваленном стволе, аккуратно, не роняя крошек. Привычка человека, который двадцать три года следил за каждым движением. Даже теперь, когда следить было не за чем, руки работали на автомате: ровные движения, салфетка, ни пятнышка.

Марисса подсела к нему. Я видела издалека: Мервин дёрнулся, напрягся, но не встал. Марисса что-то сказала. Мервин ответил. Коротко, сухо. Марисса кивнула, помолчала, потом сказала ещё что-то. Мервин замер. Потом, медленно, — кивнул.

Позже я спросила Мариссу, о чём они говорили.

— Он боится, — сказала она. — Не Совета. Не Дариена. Того, что будет после. Пустоты. Он всю жизнь был чем-то, казначеем, шпионом, связным, всегда роль, всегда маска. А теперь маски кончились, и под ними — он не знает, кто.

— Ты это почувствовала?

— Я это увидела. Он ест так, как будто за ним следят. Складывает салфетку вчетверо. Проверяет, не испачкался ли, каждые три минуты. Это не аккуратность. Это привычка к наблюдению. Он наблюдал за другими и знал, что наблюдают за ним. Сейчас никто не наблюдает, а привычка осталась. Тело помнит то, что голова уже забыла.

Двадцать лет. Этой девушке двадцать лет,