Ученый профессор размачивал в чае сухарики и меланхолично жевал. Он, однако, весьма обрадовался, найдя слушательницу, которой мог поведать нечто весьма сенсационное, касающееся… угрей! Старик внезапно оживился, словно бездыханное тело при гальванических опытах.

— Что вы думаете об угрях, сударыня? — строго вопросил он. — Что вам о них известно?

Елена Липан призвала на помощь все свои знания в области водной фауны и нерешительно ответила, словно на экзаменах лет тридцать — тридцать пять тому назад:

— Это такая озерная рыба… Живет в иле. Длинная, как змея. Обыкновенная рыба, ее едят бедняки. Особенно любят ее цыгане…

Ученый расхохотался так весело, что из его беззубого рта вылетел целый фонтан сухарных крошек, превратившихся в шарики желтого теста.

— О, святая простота! — воздел он руки к потолку. — Знайте же, сударыня, что угорь — это самое странное явление в наших водах! Это таинственная рыба. Тайну эту мы до сих пор окончательно не разгадали, но обязаны разгадать, ибо наука не терпит таинственного! То, что еще вчера было тайной, сегодня — самая пошлая банальность. А вы утверждаете противное?

— Я ничего не утверждаю, — виновато защищалась Елена Липан. — Я ведь профан…

— Ага! Профан! Хорошо сказано! Знаете ли вы, сударыня-профанка, что угорь приходит в наши воды только на отдых? Довольно длительный, правда, но все же временный! Знаете ли вы, что каждую осень, созрев и набравшись сил, он уходит из наших болот по ручейкам и протокам, — а если их нет, то посуху, как змея, — в реки, а оттуда в море, а из моря — в океан, чтобы обязательно попасть в Саргассово море за шесть тысяч километров от наших краев?! Да откуда вам, профану, знать это? Так вот, уважаемая сударыня, там и только там, на глубине в четыре тысячи метров угорь мечет икру и умирает… Это одно из самых странных и пока самых загадочных явлений природы, и можно только удивляться тому, как окружающие нас с вами люди спорят о сменах правительства, болтают о прислуге, о шляпках и о дороговизне дров, вместо того чтобы с благоговением изумляться и учиться у этого великого тайного явления природы… Я вам подробно растолкую это. Как приятно встретиться с особой, которая презирает пошлые заботы невежественного общества, блаженствующего в своем невежестве…

Вздохнув, Елена Липан приготовилась вникать в тайны угриных путешествий, одновременно напрягая зрение, чтобы разглядеть Анни в соседней комнате. Ее лицо озарялось счастливой улыбкой, когда Анни на мгновение показывалась и вновь исчезала в водовороте танцующих, в паре с юношей с гладко прилизанными, словно эмалевый панцирь, черными волосами и со щекой, застывшей в судорожном усилии удержать монокль.

Вот уже в третий раз Анни танцует с этим молодым человеком. Елене показалось это знаменательным. Несомненно, это и есть тот самый племянник, на которого госпожа Эльвира, удаляясь, намекнула с заговорщической улыбкой.

При этой мысли усталое, землистое лицо Елены Липан смягчилось. На него лег отсвет радостной надежды, сделавшей ее причастной ко всему, что происходило вокруг.

Ученый профессор заметил эту перемену и счел ее своей личной победой.

— Так, значит, вам становится это интересным, сударыня?.. Простите, не знаю вашего имени…

— Елена Липан…

— Ах да, супруга нашего грозного генерального прокурора. Извините мне этот провал в памяти… В моем возрасте!.. Значит, вы заинтересовались? Я читаю это на вашем лице, уважаемая госпожа Липан!

Уважаемая госпожа Липан в этот момент обратила внимание на нечто гораздо более близкое к ее повседневным занятиям, чем к заокеанским путешествиям угрей. Она увидела на одежде ученого непозволительные пятна пепла, сухарных крошек, пирожных, чая. И с заботливостью матери и жены, верной своему долгу, она вынула из сумочки носовой платок и, встав со стула, спросила:

— Вы позволите, господин профессор?

— Пожалуйста, пожалуйста! — растерялся старик, несколько недовольный тем, что его прервали на половине интереснейшей одиссеи угрей, о которых он повествовал с таким увлечением.

В соответствии со своими семейными обязанностями, Елена аккуратно вытерла пятна, стряхнула с профессора пепел и крошки, поправила ему шарф на шее. Поняв наконец, в чем дело, угриный Гомер, поднявшись, в свою очередь, со стула, галантно поцеловал Елене кончики пальцев с грацией юного мушкетера.

Все это было так трогательно и старомодно, из эпохи вальсов и музурок, так неуместно в этом доме, так не подходило к возрасту и внешности обоих, что любой зритель счел бы эту сцену невероятно комичной.

Впрочем, не нашлось ни одного человека, заинтересовавшегося этим эпизодом. А если б и подвернулся кто-нибудь, то, вероятно, ему еще смешнее показалось бы не само действие, а тот девичий румянец, которым внезапно запылало увядшее лицо госпожи Липан.

Снова усевшись, старичок продолжил прерванное повествование.

— Как я уже говорил, милостивая государыня, самка угря после пятилетнего пребывания в наших водах спускается в устье рек. Там она встречается с угрем-самцом, и они вместе отправляются в океан, к югу от Бермудских островов, проплывая за шесть месяцев шесть тысяч километров. После этого свадебного путешествия самка угря откладывает около миллиона икринок; вы должны признать, многоуважаемая госпожа Липан, что это внушительная цифра!

Многоуважаемая госпожа Липан, тщетно пытаясь внимать рассказчику, снова поддалась своей навязчивой неизлечимой мании: она немедленно превратила километры в леи, миллион икринок — тоже в леи, а все вместе — в башмаки. К этой сумме она прибавила и приданое Анни, также в переводе на обувь в двадцать четыре леи за пару по довоенным деньгам и ценам. Цифры ужаснули ее. Приданое? Какое и откуда? Даже если Консту выдадут жалованье за три года вперед, и то не наберется даже такого приданого, какое получила она сама при замужестве!

По вполне естественной ассоциации Елена подумала о болезни Матильды и инстинктивно сжала сумочку, в которой лежало письмо. Уже в третий раз врач объявляет, что она безнадежна, но дважды она возвращалась к жизни. И зачем только терзает господь это создание, которому уже нечего ждать от грядущего