— Это несколько запоздалое поучение для меня, сударыня. В крайнем случае его может принять к сведению мой друг Мирел!

Госпожа Елефтереску пристально посмотрела на Альказа и высказала мысль, только что родившуюся у нее под шапкой обесцвеченных волос:

— Я вижу, господин Альказ, что у вас уже засеребрились виски, но вы все еще не решились повнимательнее вглядеться в женщин. Вам обязательно нужно жениться, господин Альказ! Придется мне серьезно призадуматься над этим вопросом… Ну, а теперь я вас оставлю, потому что дети не могут обойтись без меня. Не забывайте обо мне в вашей газете, господин Альказ. Я пришлю вам список видных персон, присутствующих на сегодняшнем вечере.

И она удалилась, проплывая между парочками, на голову выше всех танцующих и ища глазами своих племянниц. Лола, Лили и Лулу, остриженные «под мальчика», танцевали, зажав в зубах папироски, и их партнерами были не мужчины…

«Эти племянницы сведут меня в могилу, — думала госпожа Эльвира Елефтереску, простодушная, как и ее племянник Гуцэ Мереуцэ. — Ну почему они ни за что не хотят выходить замуж? Какие-то загадочные создания. Надо мне действовать поэнергичнее. Придется! Мое единственное призвание — в том, чтобы насильно делать людей счастливыми, если сами они не видят этого счастья и не умеют его достичь!»

Юноша с черными как смоль волосами низко склонился перед Аной Липан.

— Последнее шимми, мадемуазель, вы позволите, сударь?

Оставив свою сумочку в руках Гуцэ Мереуцэ, Ана Липан представила его своему кавалеру, самовольно облагородив его имя:

— Господин Жорж Мереутца! Господин Скарлат Босие!

Гуцэ Мереуцэ заметил, что партнер Анни носит на левом запястье тонкую платиновую цепочку.

«Так, значит, избранник госпожи Елефтереску — не черноволосый юноша, — разочарованно думала, уезжая с вечера, Елена Липан. — Речь идет об этом Гуцэ Мереуцэ с длинным носом и вялым голосом».

Но потом Елена утешилась. Может быть, оно и к лучшему. У этого Мереуцэ более серьезная внешность. Он кажется надежным человеком. Хорошему мужу нет нужды обладать соблазнительной и подозрительной физиономией киногероя.

Вздохнув, она сжала сумочку с письмом Матильды. Только бы Анни не опоздала! Только бы не вышло осложнений с какими-нибудь внуками и правнуками, которые подкарауливают наследство, чтобы пустить его по ветру!

И пока Константин Липан расплачивался с шофером за часы ожидания, Елена с быстротой счетной машины последнего образца преобразовала четыреста лей в обувь по двадцать четыре леи за пару.

IV

ГРУСТНАЯ ВЕСНА

Сирень расцвела в одну ночь. Лиловые и белые султаны выплеснулись повсюду, перевешиваясь через заржавленные железные решетки. Столица внезапно сбросила хмурую серую оболочку и явилась под утренним солнцем с нежной улыбкой ребенка.

В прозрачном мягком воздухе хрустально звучат голоса прохожих. Звонко отдаются шаги школьников по подсохшему асфальту. Вот и первый смельчак без пальто. Это — сухонький седенький господин с бородкой: у него одновременно и вызывающий и робкий вид. В витринах модисток появились соломенные шляпки. Их фасоны гораздо привлекательней прошлогодних. Все дочери и сестры Евы кинутся покупать их первыми, иначе на второй день в них уже не будет никакого очарования: все будут выглядеть как в униформе.

Наверное, где-то далеко в полях уже давно прилетели журавли. А на лужайке резвится белый ягненок с красной шерстинкой в ухе.

Теперь печаль, как никогда, печальна.

Ты прислоняешься к стене и слушаешь, как сверху, со второго этажа, из раскрытого окна, доносятся монотонные экзерсисы на пианино. Разучивают старую мазурку. Для экзамена первого года обучения. Пальцы бегают по клавишам в одинаково быстром темпе. Но вот они спотыкаются и начинают сначала. И так — сотни раз… Но почему же тебя внезапно охватывает беспричинная грусть? Солнце стоит высоко в небе нежно-голубого, акварельного оттенка, воздух благоухает, люди бодрыми шагами словно бегут навстречу счастью. А ты — ты грустишь без причины. Ты думаешь о девочке в пансионе, которая, сидя взаперти, учит, что боковая поверхность пирамиды равна произведению периметра основания на половину апофемы; ты думаешь о поэте, умирающем от чахотки; о стольких веснах, которые миновали, и о стольких людях, которых нет более на свете.

Мазурка весело мчится вперед до рокового пассажа. Останавливается и начинает снова. И в этой борьбе с коварным противодействием слилась вся грусть бесплодных весен.

— Он спит?

— Судя по ровному дыханию, кажется, да.

— Значит, больше не давать ему капель?

— Когда проснется. Не надо его будить. Этот сон целительней всех лекарств на свете.

— Так, значит, он спасен?.. Теперь уже есть уверенность? — обрадовалась Соня Виишоряну.

— Уверенность? Этого слова не существует в наших словарях, барышня! — ответил доктор, пряча градусник в металлический футляр и засовывая его себе в нагрудный карман, словно вечную ручку. — «Уверенности» не существует! Но главный кризис миновал… Теперь пусть борется молодость. До сих пор она его спасала. Пусть она и приведет его в гавань! Несмотря на худобу, это крепкий молодой человек. Сердце у него как хронометр. Оно его ни разу не подвело… Он всем обязан своему сердцу — и вам! Вы были великолепной сиделкой, барышня! Вы родственники? Друзья?

— Ни то, ни другое, господин профессор. Мы просто соседи. До его болезни мы не обменялись и двумя десятками слов. Но разве я могла оставить его в таком положении?.. Я знала, что он одинок. По-моему, он всю зиму терпел ужасные лишения, и теперь это сказалось… Лишь по счастливой случайности, господин профессор, я услышала ночью, как он стал бредить. В этом здании такая нелепая акустика… Я услышала, что он стонет, вошла, испугалась и кинулась к первому попавшемуся врачу. И это оказались вы, господин профессор! Я позвонила к вам,