Корова эта поплыла по реке вниз (рис. В. Малышева)

Навязал я третью лесу, но рыба не клевала. Сидел, сидел, наконец наскучило, положил удилище в лодку и стал вертеть сигарку, взглянул в сторону своей деревни и вижу: из-под одного амбара на берег выбежал беленький зверек и спустился к реке. Сижу я в лодке, покуриваю табачок и вижу, мимо лодки несет головешку, которая немного поплыла, а потом стала подниматься вверх по течению реки, и так раза три, между тем как в этом месте заводи никакой нет. Сижу я в лодке и смотрю, что будет дальше; вдруг головешка эта куда-то скрылась, а вместо нее, откуда ни взялась, черная собака, которая стала плавать взад да вперед около лодки. Поплавала немного, потом повернула к лодке. Я до того перепугался, что позабыл сотворить крестную молитву, как можно скорее снялся с якоря и поплыл изо всех сил к берегу. Как только выскочил на берег, посмотрел назад: собаки нет, а вместо нее плывет рогатая пестрая корова, тут-то я и вспомнил сотворить молитву и стал читать «Да воскреснет Бог… ». Корова эта поплыла по реке вниз и скрылась. Потом я слышал, вдали что-то долго хлопалось по воде, между тем как валов на реке и ветру не было. Вот страху-то насмотрелся, что и теперь даже страшно рассказывать.

Рассказ мужика о лесовине

Однажды пошли мужики лес делить. Дело было зимой. Пришли на место, развели огонек, а потом взяли, с общего согласия выделили одну полоску и продали ее одному зажиточному крестьянину. На вырученные деньги заслали за водкой. Водки принесли за проданный лес довольно, и ее в лесу всю выпили. Домой пошли навеселе. Один мужичок позабыл у теплины (место пожога[68]) рукавицы и воротился за ними. Подходит он к теплине и видит: стоит у теплины какой-то мужчина и греется. Подошел мужик к рукавицам, взял их и хотел идти домой. Мужчина и говорит мужичку: «Давай бороться». И при этих словах взял его в охапку и бросил в огонь. Мужичок еле выполз из огня — весь обгорел. Мужичка пошли отыскивать и привезли еле живого домой. Потом он поправился. Бросил его в огонь не кто иной, как лесовик (д. Вантиевки, Иван П…).

Записано А. Поповым

Лесовик (рис. В. Малышева)

Громило и дочь Шуша

Жил-был в стародавние времена ростовский воевода Громило. И имел этот самый Громило, окромя сыновей, одну только дочь Шушу. А была она, эта Шуша, и умная, и пригожая, так что в пословицу вошло: «Умна и пригожа, словно Шуша». А тот воевода Громило жил неподалеку от Ростовского озера (примерно сказать, там, где теперь с. Козохово). Вот поблизости его (Громилы) терема и пондравилось Шуше место при Гремучем ручье: местечко было такое красивое, раздольное да привольное! Тут она частехонько время проводила, на цветочки-кусточки любуясь да к себе добрых молодцов поджидая: известно, дело девичье — о женихах, красных молодцах, думу думати. И так ей, значит, это самое место пондравилось, что в некоторый час она просит своего родителя: «Родимый батюшка! Построй мне, своей дочери, девке с соболиной бровью, с горячей кровью, с сахарными устами, над здешними местами высок-светел терем, чтоб здесь я всю девичью жизнь провела и полюбовничков бы не завела». Все сделано, как по писаному. Созвали всякого народу-сброду, кого с борку, кого с сосенки: и каменщик тук-тук! И плотник тук-тук! Выстроился высок-светел терем. Вот и просит слезно опять младая Шуша своего отца: «А позволь ты мне, батюшка Громило, чтоб здесь мне было и легко, и мило — разреши собрать подруженек-голубушек. Вместе мы будем век вековать, по женихам, как кукушки, куковать».

Шуша со своими подружками (рис. Л. Альбрехта)

И позволил-то ростовский воевода Громило. Как вошла в свой светел терем Шуша со своими младыми подружками, так и ахнула: «Я весь век сидеть здесь буду!» Похвалилась она, да не ко времени. А в ту пору княжил в великом граде Ростове Глеб Юрьевич Долгорукий. А ему ростовцы плохо повиновались, над ним издевались: «Нам тебя, княже, не надо, а пришлет пусть до нас великий князь Юрий младое чадо, своего другого сынка-ходунка (?)…» В том и били они челом великому князю Юрию с великой честью. А на грех, дело позамешкалось. Беда случилась немалая: напал на Ростовскую землю князь Михаил Зьяла и разграбил он терем Громилы и светлицу Шуши за то самое, что Громило не хотел выдать ее за его сына, за князя Константина Зьялу. Вельми распалил свое сердце и Шушу полонил. А когда он переходил со дружиной через Нерль-реку, повстречался с ним незнакомый воин на белом коне, выхватил Шушу, отвез ее домой во светлицу, да и был таков: в лесу скрылся. А Громило стал разведывать, расспрашивать у добрых людей, у ростовских мужиков: «Не знаете ли вы, добрые люди, ростовские мужики, кто это этот славный и могучий богатырь на белом коне, как его звать по имени, как величать по отечеству?» Никто не знает, ведать не ведает. Стали думать да гадать, и додумались, что это был великомученик Георгий, никто как он.И поставил воевода Громило во имя великомученика Георгия церковь деревянную близ светлицы дочерниной; а во той во светлице ей уж сидеть понаскучило; и стала она о чем-то тосковать-горевать и таяла, как свечка перед иконой святой. И решили добрые люди, ростовские мужики, что ее сглазили. А дело было простое, нехитрое, дело девическое: приехал к Громиле на праздник в гости князь Глеб, а с ним приехал молодой черниговский князь Ингвар (Игорь), который вот и приглянулся Шуше, словно корнем приворотным приворожил. А ростовский воевода по дочери своей плакал и тужил и перевел ее во свой городской терем; и стала она ходить в церковь Божию, и увидала там князя Ингвара.

Шуша стала ходить в церковь Божию и увидала там князя Ингвара (рис. Л. Альбрехта)

Прошла она мимо сего младого князя и зацепила (sic!) за него своей одеждой, будто ненароком. И взглянул на нее младой князь Ингвар и узнал в ней красную девицу, что видел у воеводы Громилы. Распалилось его сердце