Сижу я на елке, и еловая шишка в руках (рис. Л. Альбрехта)

Рассказ

Савватиев день в Заозерье — праздник, варят пиво. Мелешовский мужик забыл, как его звать-то, пьяница, рад празднику, ходит по деревне да пирует, в том дом сходит, да в иной, и понаберется. Вот уж поздно вечером вышел он из одного дома и видит в конце деревни огонек. «Пойду, — говорит, — еще туда, видно, есть гости, подадут стаканчик и мне». Шел, шел, огошки[63] не стало, и видит перед собой большое село, торговое, по обеим сторонам лавки с разными товарами, и торговцы сидят за прилавками. Как пьян не был мужик, а видит, дело не ладно, взял да и перекрестился. Как перекрестился, никакого села и не стало, а стоит он на лаве[64]; только бы еще шаг шагнуть — и упал бы он прямо в реку. От деревни-то, знаешь, река-то верст 5 хороших будет, вот он, огошек-то, где был.

—

К лешему в гости (рис. Л. Альбрехта)

В Городишке это дело было, тоже о празднике, только не знаю, о каком. Мужик-то другой из волости гостил там: везде-то он выгостил и пошел домой, больше уж гостить негде. Идет и говорит: «Где-где я не гостил, везде-то выгостил, разве только у лешего не был». Идет, а сам пошатывается. Вот и попадает ему навстречу старичок. «Пойдем, — говорит, — ко мне в гости». — «А далеко ли будет?» — «Недалеко, тут и есть». Попошли нем ножко, и видит мужик: стоит дом особняк — старик и ведет его туда. Пришли, смотрит мужик, на столе всего-то всего наставлено: и пива, и вина, и пирогов-то всяких. Посадили мужика за стол, угощают. Мужик выпил рюмку, а сам думает: «К лешему, к лешему я попал, наверное, надо выбраться». И говорит хозяину: «Спасибо, дедушка, за угощенье, всем доволен, только ты уж, пожалуйста, проводи меня на дорогу, надо домой идти, боюсь — не заблудиться бы». — «Ладно, — говорит, — пойдем». Идут они тихошенько, а мужик все думает: «Эх, заведет меня леший куда-нибудь, а делать нечего, попался, дак иди». Вдруг старик и говорит: «Топере, дядя, не заблудишься», — и не стало старика. Мужик смотрит, а он у самого своего дома стоит на крыльце. «Топере, — говорит, — верно, не заблужусь».

Рассказ

Около г. Вельска молодой парень ходил лесовать, ставил, значит, на зайцев силья, клещи, ну, ловил и других зверей. Только, значит, все неудача, что ни наставит ловушки, все пусто. Раз идет этот парень с лешни[65], попадается ему старичок: «Куда, — говорит, — паренек, ходил?» — «А ходил я, дедушка, лесовать, да ничего не попало». — «Плохо, — говорит, — видно, ты ничего не знаешь». — «Нет, дедушка, ничего не знаю». — «Нет ли, — говорит, — у тебя хлеба?» — «Нет, был, да весь вышел, а вот соли немного осталось». — «Давай, — говорит, — и соль». Парень подал старику щепотку соли, тот что-то нашептал и подал парню. «Вот, — говорит, — сходи с этой солью на лешню: никогда не придешь с пустыми руками; только про это никому не сказывай. На какого бы зверя не поставил, тот непременно и попадет: поставил на зайца, попадет заяц, поставишь на лисичку, попадет лисичка». Вот парень поблагодарил старика и пошел домой. На другой день и пошел он в лес с клепцами[66] и поставил их все на зайцев. Дня через два приходит, а в каждом клепце по зайцу. Лесует парень, народ не может надивится — то рысь принесет, то лисицу, то норку, то каждый день по ноше, и никому не сказывает, отчего ему такая удача. Раз и собирается парень на охоту в воскресенье, эдак перед заутреней. Отец увидал, что парень собирается в лес, и говорит ему: «Полно, Ваня, не ходи в праздник, находишься и в будни, что за охота? Люди в церковь, а ты в лес». — «Нет, — говорит, — тятя, схожу. Клепцы поставлены давно, до обеда-то вернусь». — «Ну, — говорит, — как хочешь». Вот парень взял лыжи и пошел.

Стоит дом преогромный, двухэтажный, и огоньки в окнах видно (рис. Л. Альбрехта)

Тащат всякой похлебки (рис. Л. Альбрехта)

Идет, идет, а клепцов не видит, и зашел он, должно быть, далеко, смотрит: место незнакомое, мыс да выложки — и не пройдешь. Видит, что зашел неладно и идти не знает куда, пошел уж наугад, что, мол, будет. Шел, шел и видит: стоит дом преогромный, двухэтажный, и огоньки в окнах видно. « Дай, — думает, — пойду, что будет, то будет». Идет — двери-то не заперты. Вошел в комнату, смотрит, сидит тут девка, да и девка-то знакомая, из ихней деревни. «Ты как, — говорит, — сюда попал, Иван? Ведь неладно, здесь черти живут, и тебе, пожалуй, домой не бывать. Вот что, — говорит, — слушай, что я тебе скажу, то и делай. Сейчас придут к тебе черти и нанесут всего — и есть, и пить; ты только ничего не ешь и не пей, а то дома тебе не бывать. Потом тебя станут мучить и издеваться, ты не бойся, отступятся и потом уйдут, я в это время отворю двери, так ты не зевай, убегай». Только что она это проговорила, вдруг прибегают черти, только, значит, в человеческом образе, и тащат всякой похлебки и вина, ну всего. Только наш парень ни к чему не дотрагивается. Вот и давай его те мучить всяко-всячески. Мучили, мучили, видят, что толку мало — отступились от парня и ушли. Как только это они ушли, девка сейчас и отворила двери, парень выбежал, смотрит: лыжи прислонены к елке. Взял это он лыжи и пошел. Долго шел, а место все незнакомое. Мороз, есть охота, а есть нечего; из сил выбился, идти не может, и лег. Тут бы он и замерз, да, по счастью, ехали мужики по бревна, один и увидал; видит, лежит как бы и человек, а боится, потому тот весь черный. Мужики и говорят: «Да что ты боишься? Тоже див да крещеный, дак знает