круги, устремляясь подчас в такие дали, о которых сам, кидающий камень, даже не предполагал.

Однако, к чему это приведёт и чем всё закончится, одному Богу известно. А он, падре Антонио, лишь слуга его, и слуга церкви, и слуга той земли, на которой родился и которую любит, несмотря на все её пороки и недостатки.

За окном зашумел дождь. Тропический ливень обрушился на Мериду внезапно, как это всегда бывает на Юкатане: стена воды, грохот, ветер. Падре перекрестился, глядя на разбушевавшуюся стихию, и мысленно вознёс молитву за молодого человека, который сейчас где-то в джунглях, под таким же дождём, воевал за своё будущее.

— Господи, храни его, — прошептал старый настоятель. — И дай ему сил не сломаться.

Дождь барабанил по черепичной крыше, стекал по каменным стенам, уносил с собой пыль и грязь. А вместе с ними старые мысли, уступая место новым. Всё же юноше нужно помочь более цельно, что, если отправить его на учёбу в Италию или в Испанию? Хотя нет, уже слишком поздно. Он научится военному делу здесь и сам, нужно только дать ему возможность разбогатеть, а дальше он и сам всех подомнёт под себя.

А он постарается сделать так, чтобы ему не вставляли палки местные завистники и дельцы от сизаля. Таких здесь тоже хватало, и они же могли стать более опасными, также возникало ещё множество вопросов, которые предстояло решить и самому Эрнесто. Ну, да он справится, падре верил в него, и ещё нужно разобраться с полковником Моралесом, падре не думал, что тот его подведёт. Однако текст письма Эрнесто де ла Барра говорил прямо о противоположном.

* * *

В Вальядолиде мне пришлось заниматься делами раненых и ругаться со всеми, кто отвечал за моё задание. Собственно, никто и не отвечал, кроме полковника Моралеса, который уехал на доклад в Мериду, и по слухам из неё направился в Мехико. Финита ля комедиа! Нет человека, не у кого спросить, некому доложить, не от кого получить новые приказы. А не специально ли он исчез с моего горизонта?

Благо хоть деньги, выданные полковником на содержание отряда, остались целы. Я выдал подъёмные раненым, оплатил лечение тем, кто мог поправиться, и отправил их вместе с Себастьяном Чаком в асьенду. Дорога предстояла дальняя, но безопасная, через территорию, уже зачищенную от индейцев, под охраной армейских патрулей.

Чак, узнав, что он уезжает вместе с ранеными для их сопровождения, решил возмутиться напоследок. Хотя нисколько не огорчился этому приказу в душе, я видел это по его глазам, слишком уж хорошо изучил этого хитрована за последние месяцы.

— Сеньор! — подскочил он ко мне, когда я чистил револьвер, весь покрывшийся рыжим налётом ржавчины за те дни, что мы бродили в джунглях. — Зачем вы меня отсылаете в асьенду?

Настроение у меня имелось дюже поганое. После всего, что случилось, после всех потерь, после этой проклятой сельвы, где каждый куст дышал смертью, я сидел в пыльном дворике постоялого двора и драил оружие, пытаясь привести его в порядок. Чака я считал если не предателем, то трусом точно. Но избавляться даже от подобных людей считал слишком преждевременным, других-то нет.

За эти полгода или чуть больше моего пребывания здесь я столкнулся с очень низким качеством человеческого материала. А ещё думал, что видел многое в той, прошлой жизни. Оказывается, совсем нет. Мексиканцы, и особенно метисы, не отличались моральными достоинствами, скорее наоборот. Кажется, они взяли только самое плохое от обеих рас: и белой, и индейской.

Трусость, жадность, лживость, готовность предать при первой же опасности. Приходилось глядеть в оба даже с теми, кто зависел от тебя полностью. Это я понял только сейчас, но лучше понять поздно, чем никогда.

— Чак, ты спас лошадей, за что я тебе благодарен, — я не поднял головы, продолжая водить промасленной ветошью по стволу. — Но ты не пришёл ко мне на помощь, когда я пробирался с ранеными по сельве.

— Сеньор, но ведь я спасал лошадей! И нас осталось только двое! Чем мы вам смогли помочь? — Чак говорил горячо, но в голосе его звучала та самая нотка, которая выдавала человека, ищущего оправдание, а не правду.

— Не знаю, наверное, ничем, — отложив ветошь, я взял новый патрон и начал снаряжать барабан. — Но зато твоя совесть осталась бы чиста.

— Я бы погиб, сеньор! И вас не спас, и лошади бы пропали!

— Поэтому ты ещё жив, Себастьян.

С громким щелчком я поставил заполненный патронами барабан на место и впервые за весь разговор поднял на него глаза. Чак стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и имел вид нашкодившего мальчишки перед строгим отцом.

— Твоя задача, — сказал я жёстко, — довезти всех раненых до места целыми и невредимыми, и приступить к набору других. Мне нужно десять человек. Тех, что останутся со мной, мне не хватит. Отряд должен насчитывать не меньше двадцати, а у меня всего лишь двенадцать человек осталось, не считая тебя.

— Сеньор, значит, вы мне всё же доверяете? — в его глазах мелькнула надежда. — Вверяете мне жизнь раненых и ставите в долг привести вам новых людей?

— Можно и так сказать, — я усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я даю тебе шанс, Себастьян, и ты должен его оправдать. Кроме того, на тебе лежит ответственность за охрану моего поместья. И если ты не справишься, я тебя… повешу.

— Сеньор! — Чак даже отшатнулся. — Я же с вами столько всего пережил! Столько приключений и…

— И хватит с тебя приключений, Себастьян. Хватит! — я поднялся, отряхнул колени. — Мне нужен хороший управляющий. Найди себе подходящую супругу, женись, разберись во всём и начни заниматься делами моей асьенды, пока я буду бродить в сельве, а потом в других местах. Более ничего с тебя не спрошу.

Я сделал паузу и добавил, глядя ему прямо в глаза.

— А в приключениях друзей не бывает, только враги. Настоящие приключения начнутся намного позже, по всей Мексике. Но пока рано о том говорить. Время придёт, и ты сам всё увидишь, если доживёшь, конечно. Так что, я сказал тебе всё, что хотел. Завтра вы должны собраться, а послезавтра уехать.

Чак стоял молча, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Я понял, дон Эрнесто, понял. Сделаю, как вы хотите. Можете быть уверены во мне.

— Посмотрим, Себастьян, посмотрим.

Я убрал револьвер