присел за их столик. За час разговора Лесли узнал о Пабло всё. Звали его Пабло Эррера, родом из бедной семьи где-то под Кампече. В армии с двадцати лет, дослужился до сержанта, воевал с индейцами, имел две нашивки за ранения. После разгрома его взвода оказался крайним, командиры спихнули на него вину, чтобы самим не отвечать. Разжалован, оскорблён, озлоблен.

Денег нет, семьи нет, будущего нет. В обозе он долго не протянет, либо сопьётся, либо подстрелят свои же, за дерзость.

— А ведь я умею воевать, сеньор американо, — говорил Пабло, хмелея от текилы. — Я этих индейцев как облупленных знаю. Они меня не возьмут. А тут, сиди в обозе, как баба.

Лесли слушал, кивал, сочувственно качал головой. А сам прикидывал, как лучше подойти к главному.

— Скажите, сеньор Эррера, — спросил он, наконец, понизив голос. — А если бы вам предложили работу? Хорошую работу, за большие деньги?

Пабло насторожился. Пьяное выражение сползло с его лица, сменившись настороженностью.

— Какую работу?

— Есть один человек. Мексиканец. Тоже воюет здесь, где-то в джунглях. Молодой идальго, командует отрядом, та ещё сволочь и предатель, сколько из-за него солдат погибло! Он плантатор, его пеоны стонут от работы на него, принося ему баснословные барыши. А на войну он пошёл специально, чтобы прикупить себе ещё земли и отнять её у несчастных индейцев, которых он сгонит с их земель. Мерзкий тип!

Тут Лесли счёл нужным понизить голос и, подпустив в него ярость и возмущение, продолжил.

— Меня, уважаемый сеньор, просили старейшины селений, что находятся на его землях, чтобы я посодействовал тому, чтобы он… чтобы он не вернулся с войны. Я записывал индейский фольклор и самолично видел, как нуждаются люди его асьенды Чоколь. Дети голодные, просят милостыню, женщины ради куска хлеба отдаются первому встречному, и прежде всего самому владельцу асьенды, если он только обратит на них свой взгляд. Мужчины бесправны и не могут защитить свои семьи. Там просто тихий ужас, что творится!

Пабло долго молчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза на Лесли.

— Вы хотите, чтобы я убил человека?

— Я хочу, чтобы вы отомстили тому, кто разрушил вашу жизнь, — поправил Лесли, пуская в ход всё своё красноречие. — Этот дон Эрнесто де ла Барра — ваш враг. Вы ещё этого не знаете, но это так. Он связан с теми, кто подставил вас, кто разжаловал вас, кто отправил в обоз. Если он вернётся с войны, он будет героем. А вы так и останетесь никем.

Пьяный Пабло слушал, и в глазах его загорался нехороший огонь.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — жёстко сказал Лесли, — и я готов заплатить вам двести песо. Сто сейчас, сто после того, как дело будет сделано, и если вы сможете устранить его в течение пары недель и представить доказательства, то вам достанется ещё премия в пятьдесят песо!

Двести пятьдесят песо! Для сержанта, получающего гроши, это казалось целым состоянием. Пабло сглотнул.

— А если поймают?

— Не поймают. Вы же солдат, вы знаете джунгли! Спишете на индейцев. Их там много, никто не разберёт, чья пуля.

Пабло молчал. Лесли не торопил, он знал, что такие решения не принимаются с бухты-барахты. Прошло пять минут, десять. Наконец, метис поднял голову.

— Где этот де ла Барра?

— Этого я не знаю. Но вы можете узнать. Вы свой среди военных. Спросите, разузнайте, где его отряд, где он базируется, куда ходит. Как узнаете, скажете мне, я дам вам пятьдесят песо задатка. А когда вернётесь с его… с доказательством, то получите всё остальное.

— С доказательством? — переспросил Пабло.

— Что-нибудь, чтобы подтвердить, что дело сделано. Личные вещи, оружие, документы, что-то, принадлежащее ему.

Пабло задумался. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, сеньор. Я попробую.

Лесли протянул руку. Метис пожал её, ладонь у него оказалась твёрдая и мозолистая, рука человека, привыкшего держать оружие.

— Через три дня встретимся здесь же, — сказал Лесли, поднимаясь. — И помните: никому ни слова. Если кто узнает, то вы труп, и я вас не знаю.

Пабло кивнул и уткнулся в кружку. Лесли вышел из таверны на пыльную улицу Вальядолида. Солнце палило нещадно, но на душе у него было почти спокойно. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Оставалось только ждать.

Глава 17

Отец Антонио

Отец Антонио отложил только что прочитанное письмо и тяжело вздохнул. Лист плотной бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком, ещё хранил тепло пальцев, но вести, которые он принёс, не грели душу, они жгли.

Настоятель поднялся из-за стола, одёрнул сутану и вышел из кельи. Коридор монастыря Сан-Франциско тонул в полумраке, только редкие масляные лампы бросали дрожащий свет на каменные стены, сложенные из местного известняка ещё в семнадцатом веке. Эти стены помнили конкистадоров, помнили расцвет колонии и годы войны за независимость, помнили французскую интервенцию и приход республики. Теперь им предстояло помнить новую эпоху, эпоху Порфирио Диаса, которую многие уже окрестили «порфириато».

Падре отдал несколько распоряжений коротко, вполголоса, но с той властностью, которая не терпит возражений. Подчинённые ему монахи бросились исполнять приказы со всех ног, рясы мелькали в темноте, сандалии стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами галерей.

Вскоре к нему в гости приехал Эусебио Эскаланте Бейтс. Сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, словно старая карта, и цепкими глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Чуть позже подкатил экипаж дона Альберто де Вальдеромаро, грузного, но ещё крепкого мужчины, чьи пышные усы и привычка командовать выдавали в нём человека, привыкшего к власти и умеющего ею пользоваться.

Падре Антонио встречался с каждым по отдельности. Вёл разговоры о разном, о погоде, о затянувшихся дождях, о ценах на хенекен, о последних указах губернатора, но в то же время об одном и том же. О письме, которое пришло накануне. О юноше, который сейчас где-то в джунглях пробивал себе дорогу в будущее.

Письмо от Эрнесто де ла Барра лежало на столе, придавленное тяжёлым распятием из слоновой кости, подарком папского легата, посетившего Мериду лет десять назад. Падре перечитывал его несколько раз, вглядываясь в каждое слово, в каждый завиток почерка, пытаясь угадать между строк то, что молодой идальго не решился написать прямо.

Старый настоятель многое знал и ещё больше понимал. Он чувствовал, что в скором времени Мексику ожидают новые времена. Быть может, он доживёт до них, а может, и нет.