Даже мое богатое воображение не могло воскресить тени сэра Артура и леди Харрис среди этих современных стеклопакетов и напольных покрытий; тени Роберта Болито и Джека Келлинча на этих стерильно-гладких бетонных плитах дорожек; или тени Мэтти и Нелл Шигуайн на фоне воняющей формальдегидом пластиковой отделки и нержавеющей стали пятнадцати совершенно одинаковых кухонь. Теперь уже никакая старуха-цыганка не постучится в двери этого дома, прося немного каши и хлеба, или что там теперь может служить их эквивалентом.

Я с несчастным видом брела вслед за Элисон из одной комнаты в другую, и все яснее чувствовала: где бы теперь ни пребывала душа Кэтрин-Энн Триджинны, это место явно не здесь.

В ту ночь мне приснился сон. Это было неизбежно после такого безумного дня. Ни одно из видений, посетивших меня в тусклом предрассветном свете зари, ничуть не помогло бы в решении хоть одной проблемы, что стояли сейчас передо мной, скорее они лишь подчеркивали их сложность и неразрешимость. Анна в плаще с капюшоном, с огромным кривым ножом в руке, с которого капает кровь. Толпа людей, кричащих на меня что-то на языке, которого я не понимаю. Запах гари. Майкл, умоляющий меня сохранить ему жизнь. Я вновь и вновь погружалась в кошмар, потом выныривала и опять ныряла. И в итоге окончательно проснулась, ощущая бремя ужаса, сдавившее мне душу и сердце.

В дверь постучала Элисон:

– У тебя все в порядке? Уже поздно, десятый час.

– Черт побери!

Я ведь хотела успеть на первый поезд, уходящий из Пензанса! А в итоге мы добрались до вокзала только к ленчу. Стоя на платформе и глядя на пассажиров только что прибывшего поезда из Лондона, Элисон вдруг спросила:

– Смотри, это не Анна?

У меня упало сердце, как камень, брошенный в колодец. Из вагона первого класса вышла ухоженная темноволосая женщина в курточке от дорогого портного и джинсах трубами, которые без каких-либо складок уходили в блестящие коричневые сапожки на высоком каблуке. Несмотря на ужас положения, чреватого хорошим скандалом, я обнаружила, что не могу не восхититься ее безупречным видом и стилем. Но уже через секунду повернулась и хотела броситься прочь.

Элисон ухватила меня за руку:

– Послушай, надо вести себя наглее. Что хуже – всего лишь поздороваться на вокзальной платформе и задержаться на пару минут, когда твой паровоз вот-вот учухает тебя далеко-далеко, или всю оставшуюся жизнь скрываться, пытаясь от нее спрятаться?

Кузина была права, хотя я и не понимала, почему бы нам просто не нырнуть в привокзальное кафе и не укрыться там, пока Анна не уберется восвояси. Так я и сказала. Элисон надула губы:

– Не будь дурой. Она наверняка тебя уже заметила, а потому сразу поймет, что ты стараешься ее избегать. Кстати, если Анна решит, что я тоже принимаю участие в этих играх, она ни за что не доверит мне перестройку их коттеджа, так ведь?

Ну вот так я и влипла. Осталась стоять и ждать, как приготовленный к жертвоприношению агнец, отлично зная, что смерть неотвратимо приближается, глядя на жену своего экс-любовника, которая направлялась к нам, волоча за собой роскошный серебристый чемодан на колесиках, на ее лицо с превосходным макияжем, на котором не было ни малейшего признака того, что она заметила наше присутствие.

В последние семь лет мы встречались с Анной лишь изредка; этого было достаточно, чтобы отметить, как меняется ее положение, манера поведения, и некоторым образом даже завидовать ей.

Но когда она подошла ближе, не отрывая взгляда от асфальта, словно там скрывалась противопехотная мина, я вдруг поняла, как сильно состарилась бывшая подруга. Краска для волос и умелое использование косметики, конечно, многое могут скрыть, но чего они никогда не скроют, так это разрушений, причиненных катастрофическими жизненными передрягами. Ее рот, превосходно накрашенный, но с опущенными уголками, по обеим сторонам украшали глубокие складки. Вот такая она теперь стала, Анна. Она прошла мимо нас и вышла из-под навеса на солнечный свет, так нас и не заметив; и мне пришло в голову, что я вижу перед собой глубоко несчастную женщину.

Об этом я некоторое время думала, пока ехала в Лондон.

В глубине души я, конечно, сознавала, что горе, глубоко запечатлевшееся на ее лице, было состоянием женщины, уже давно знающей, что муж ей изменяет, женщины, которая молча сносит эту его неверность и снимает с себя маску только наедине с собой или же в случайный момент, застигнутая врасплох, как это было, когда мы ее увидели. Я размышляла над этим, пока поезд шел мимо Эксетера, мимо Тонтона, потом полз по Солсберийской равнине, и вспоминала наш с Майклом роман. Я вновь видела перед собой его тело, каждый его дюйм, одетое и раздетое, расслабленное и напряженное. И плакала, тихо и безнадежно, прижавшись лицом к окну, чтобы никто не видел. Поезд промчался сквозь Хангерфорд; когда мы сделали остановку в Ридинге, я уже сумела собрать все мысли о Майкле, закрыть в сундук и задвинуть его в самый темный чердачный угол сознания.

С чувством некоторого облегчения я наконец закрыла за собой дверь собственной квартиры – впервые после нескольких недель пребывания в чужом доме – и почувствовала, как меня обнимают и принимают в себя знакомые формы и очертания.

Чемодан я бросила в спальне, а сама пошла на кухню заварить чаю. Побродила из комнаты в комнату, заново знакомясь с собственным домом. Может, я устала, или была переполнена впечатлениями, или – такое тоже может быть – мозг просто играл со мной в какие-то игры, но мне все время попадались на глаза некие странности. Неужели я и впрямь бросила воскресные газеты кучей под стол, так их и не убрав? Неужели книги на полках по обе стороны от камина всегда стояли в таком беспорядке? Я не помнила, чтобы поставила картонную коробку, полную разных папок, там, где она сейчас стоит. И вроде бы не оставляла открытой крышку бюро… Я нахмурилась.

В спальне я обнаружила, что ящик прикроватной тумбочки задвинут не до конца. Замочек был с секретом, известным лишь мне одной. Так… Значит, здесь кто-то побывал. Кто-то залез ко мне в квартиру.

Охваченная внезапным приступом паники, я кинулась обратно в гостиную, но музыкальный центр стоял на месте, нетронутый, серебристые блоки в стиле хай-тек по-прежнему были подсоединены куда надо. Мои картины по-прежнему висели на стенах; старенький ноутбук, как и прежде, стоял на столе, и никто не позарился на жалкие ювелирные украшения, что мне когда-то подарила мама.

Я нахмурилась. Не слишком успешное ограбление, надо признаться… Но когда до меня окончательно дошло, что это, по всей вероятности,