нами никогда не было, но, когда мы выросли, по-моему, нам стало скучно, и мы попытались убедить себя, что сможем эту химию создать. В Хартсвилле выбор был невелик. Я работал на ранчо, там тогда были одни мужики, а она пыталась сделать карьеру певицы. И мы начали крутить между собой что-то вроде отношений без обязательств.

— И вы ждали, что из этого вырастет что-то большее?

— Именно. Только ни один из нас так и не решился на серьёзный шаг. А потом Лиззи забеременела. Нам тогда было по двадцать пять, и... жизнь шла совсем не так, как мы мечтали. Мы решили, что, может, это знак свыше — что нам надо быть вместе и растить ребёнка. Начать новую жизнь, стать семьёй.

Мне буквально физически больно думать о том, что было дальше.

— Помню, как думала, что ребёнок всё исправит, — шепчу я.

Сойер фыркает.

— Мы были идиотами.

— Мы были молоды и полны надежд. Это совсем другое.

— Может быть. В любом случае довольно быстро стало ясно, что мы с Лиззи не созданы друг для друга. Но Элла уже была в пути. Тогда мы с Лиззи решили, что будем вместе воспитывать дочь, как друзья. И так с тех пор всё и продолжается.

— Значит, вы тоже делите опеку.

— Типа того, — он замолкает на секунду. — Её карьера пошла в гору почти сразу после рождения Эллы. Сейчас она гастролирует с крупными звёздами кантри. Это был шанс, который я не мог ей не позволить использовать.

— Конечно, не мог, — говорю я, чувствуя, как у меня учащается пульс.

Сойер — человек, которому совесть не позволяет иначе. Даже если ему самому от этого достаётся.

— Так что да, — продолжает он, словно читая мои мысли, — последний год я фактически один расщу Эллу. Хотя и до этого я всегда был главным родителем. Лиззи... у неё непростая семья. Мы решили, что лучше будет, если Элла будет жить со мной. И я рад. Я всегда хотел быть отцом. Просто... да, хотелось бы, чтобы я не был в этом один, — он шмыгает носом.

Я прижимаю ладонь к его сердцу, в горле у меня жжёт от слёз.

— Милый...

— Всё нормально, — он поднимает руку, чтобы стереть слёзы. — Элла изменила мою жизнь к лучшему.

— Ты потрясающий папа.

— Спасибо, — он заправляет прядь моих волос за ухо. — Только теперь мне почти тридцать, и... чёрт, не верю, что вслух это скажу...

— О, это будет что-то интересное, — улыбаюсь я.

Он смеётся — низкий, тёплый звук, который пускает искры по всему моему позвоночнику.

— Ты правда хочешь знать?

— Очень хочу.

Его пальцы замирают у меня на щеке.

— Ава, я не уверен, что вообще когда-либо был влюблён.

Я едва не вздыхаю вслух.

— Правда?

— Правда. Иногда мне страшно, что я умру, так и не испытав этого чувства — влюбиться так сильно, чтобы это изменило всю жизнь. Я всегда верил, что такая любовь — та, что была у моих родителей — и есть настоящий смысл жизни. Да, любовь к дочери — это особенное, глубокое, потрясающее чувство. Но всё равно ощущение, что чего-то не хватает. Я хочу быть с кем-то.

Он делает паузу.

— Я хочу, чтобы кто-то захотел быть со мной. Без всей этой неопределённой чуши, через которую я уже проходил. Я хочу по-настоящему — в болезни и здравии, во всём. Я готов, Ава.

У меня сжимается сердце. Какая же это красивая мысль. Какая удивительная честность в том, как он говорит о своих настоящих чувствах.

Но где же тогда остаёмся мы? Сойер хочет обязательств. А я хочу свободы.

Я не знаю, что сказать.

Когда я спросила, почему его до сих пор не увела какая-нибудь красавица, влюблённая в симпатичных ковбоев, я ведь не шутила.

Серьёзно, почему Сойер один?

Похоже, дело вовсе не в отсутствии желающих. Лиззи пыталась. Я сама видела, как на него смотрят другие мамочки на стоянке у школы. Если бы он захотел, он бы точно нашёл себе кого-то.

Может, дело в другом. Может, Сойер сам себе не позволяет искать. Не позволяет себе делать ничего, кроме как быть хорошим папой, хорошим братом. И... потрясающим парнем для первого свидания.

— Я знаю, что ты готов, — наконец выдавливаю я, легко постукивая пальцем по его груди. — Ты этого заслуживаешь, Сойер.

— Я ещё хочу, чтобы Элла выросла в таком же доме, в каком вырос я, — продолжает он. — Моё детство было настоящей сказкой. Мне нравилось жить на просторе, рядом с братьями. Семья дала мне ощущение принадлежности, связи. У каждого из нас была своя роль. Мне бы очень хотелось дать Элле братьев и сестёр.

— Думаю, у неё будет куча кузенов.

— Надеюсь. Но я всё равно переживаю, что она останется одна. Если со мной что-то случится...

Слёзы текут из моих глаз и падают на его рубашку.

— Я понимаю. Я тоже переживаю за Джуни. Мои сёстры — мои лучшие подруги. И их помощь с родителями для меня как спасательный круг. Я даже представить не могу, как справлялась бы одна.

Он большим пальцем нежно гладит мою руку.

— Но?..

— Но родить ребёнка — это не мелочь. Я не... — я тяжело вздыхаю, чувствуя, как внутри становится пусто от всех этих сложных истин. — Я потеряла столько себя в то время, когда пыталась сохранить и своего ребёнка, и свой брак. Мне страшно даже думать о том, чтобы вернуться туда снова.

Он надолго замолкает.

Я чувствую, как мы подходим к той части свидания, когда всё начинает рушиться. Когда, разочарованные, мы соглашались разойтись, понимая, что не подходим друг другу.

На самом деле — разочарованные тем, что вселенная снова не свела нас с тем, кто зажигает наш внутренний свет.

Но дело в том, что Сойер зажигает мой свет. Он всё понимает. Он понимает меня. И, кажется, моё нутро — душа, сердце, как хочешь назови — наконец начинает принимать этот факт.

Это всё не укладывается в наши привычные представления о счастье. Для него счастье — это жена, дети, семья. Для меня — свобода и самопознание.

Но в итоге разве мы не хотим одного и того же? Любви? Разве не хотим любить и быть любимыми? Думаю, мы обе верим, что именно любовь делает жизнь настоящей. Да, бывает разная любовь — к детям, к друзьям, к родителям, к братьям и сёстрам.

Но романтическая любовь тоже имеет место. И немалое. Я бы соврала, если бы сказала, что больше не хочу её найти. Я думаю о том,