руки… мои объятия… горячка, в которой я тянулась к нему… попытка поцелуя.

Это было наяву?

Стыд обжёг изнутри. Кровь прилила к лицу, вспыхнув, а затем также резко отхлынула, оставив за собой ледяную пустоту. Что я наделала?.. Что он теперь обо мне думает?..

А может, это всё-таки был сон? Галлюцинации от яда?

Я с силой скинула с себя одеяло и сорвалась с кровати. Пол под ногами оказался холодным. Ноги подогнулись, пришлось ухватиться за край тумбы. В глазах плыло, голова кружилась.

В комнате ещё царил полумрак, но за высокими окнами рассвет уже нащупывал контуры мира.

Я на цыпочках подошла к приоткрытой двери кабинета — и как тень скользнула внутрь.

Вгляделась в полумрак — и увидела его.

Хозяин спал, свернувшись на том самом маленьком диванчике у камина, где прежде спала я. Он укрылся лишь одним пледом, небрежно накинутым на плечи. Его поза казалась неудобной, даже скованной для такого высокого, широкоплечего мужчины. Колени подтянуты к животу, плечи напряжены. На лице — тень усталости, залёгшая в складках у рта, в чуть нахмуренных бровях.

Я замерла, боясь пошевелиться, будто одно движение могло разрушить хрупкий покой этого мгновения.

Мысли путались, сбивались в клубок. Адель… Что с ней теперь? Что будет дальше? Как Ванторн понял, что на арене была не она, а я?

Я не сомневалась, что понял.

Знала это ещё тогда — в тот миг, когда увидела его внизу, у выхода, а не в ложе, где ему полагалось находиться.

Внезапно глаза Ванторна открылись.

Он проснулся мгновенно, без малейшего следа сонливости — будто всё это время лишь ждал. Тёмные зрачки сразу нашли меня в дверном проёме и зафиксировались, точно удерживая взглядом.

— Тебе следует лежать, — его голос был низким, хрипловатым, но в нём уже звучала твёрдая, привычная уверенность.

Я попятилась, чувствуя, как к лицу приливает жар.

— Я… я проснулась… Не знала, где нахожусь… Простите, что заняла вашу кровать, — слова вырывались торопливо, сбивчиво, будто я пыталась оправдаться за преступление.

Он встал, откинув плед, и резко стал самим собой — сдержанным, собранным, непроницаемым. Его фигура в простой тёмной рубашке и брюках, высокая и уверенная, моментально заполнила собой весь кабинет.

— Тебе было плохо, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты едва дышала после той дряни, что в тебя влили.

В его голосе на миг промелькнуло что-то… незнакомое. Оттенок, которого я не могла сразу определить — раздражение? тревога? боль?

Мне отчаянно хотелось спросить: «Что я делала? Я вас… трогала? Говорила глупости?»

Но язык словно прилип к нёбу. Вместо этого я лишь пробормотала:

— Адель… С ней… всё в порядке?

— Жива. Сейчас её лечат. Говорить с ней можно не раньше завтрашнего утра.

Он подошёл к столу, налил воды из графина в стеклянный бокал и протянул мне.

— Пей. Медленно. Кажется, у тебя жажда.

Я послушно взяла стакан, дрожащими пальцами поднесла его к губам. Прохладная влага коснулась горла. Ванторн не отводил взгляда. Он наблюдал.

— Твой сегодняшний удел — отдых и восстановление, — произнёс он. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающе — замечая синяки, оттенок кожи, слабость. — Можешь пока занимать мою кровать. Мы с Вейдричем уходим по делам. Вернёмся нескоро.

— Уходите? — я не сразу осознала, что задала этот вопрос вслух. Мысль остаться одной — в огромной, чужой постели, рядом с разоблачающим артефактом, наедине со стыдом и догадками — показалась пугающей.

— Да, — коротко ответил он, поправляя манжет рубашки.

Затем его взгляд стал другим — жёстким, тяжёлым. Он шагнул ко мне. И ещё. Оказался так близко, что я ощутила жар его тела сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Сердце сорвалось с места, застучало в висках.

Он наклонился, и шёпот обжёг кожу, скользнув у самой щеки:

— И запомни, Эсма. Если ты ещё раз ослушаешься меня и проявишь подобную… самоубийственную инициативу, — он сделал едва заметную паузу, — это будет твой конец. Поняла?

Я кивнула. Одно короткое, едва уловимое движение. Слова застряли в горле.

Хозяин не отстранился.

— И ещё, — голос стал ниже, тише. От этого — вдвойне страшнее. — Стоило бы выяснить, почему тебя так нервирует красный цвет.

Мир сжался в точку и взорвался.

Кровь отлила от лица, оставив после себя ледяное онемение. Он знал.

Он видел, как я цепенела в красной столовой. Как хватала ртом воздух, будто в огненной ловушке. И именно поэтому понял, что на арене была не Адель, а я.

Красный — цвет каторги. Цвет пыточных. Цвет боли и унижения.

Цвет всего, от чего я бежала. И если он догадается о причине…

Ванторн выпрямился. Его лицо вновь стало маской — спокойной, непроницаемой, лишённой всего, что могло бы выдать мысли. Он бросил на меня последний, всевидящий взгляд — взгляд, от которого невозможно спрятаться — и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из