само. Его привлекает сверху Сила Небесная.

Тихо-тихо летит в темном Космосе моя душа. Тихо-тихо. Бесконечность обнимает ее. Бесконечность влечет ее к себе. Бесконечность возвращает ее себе, причащает ее, распрямляет, омывает ее собой…

Ты знаешь, что со мной случилось что-то страшное, и ты зовешь меня к себе. И вот сейчас, летя за Бахом в темном пространстве, я знаю, что душа моя летит на зов твой, летит туда, где ты.

Может быть, она не удержится там, ведь ей пока еще рано, но сейчас она летит к тебе, летит туда. И это сделал ты. Ты вынул мою душу из страха и возвратил ее Космосу. Я хочу сказать тебе это, но не умею. Если сейчас ты смотришь в мои глаза, ты понимаешь, догадываешься, видишь, чувствуешь, что ты сотворил с моей душой. И может быть, смеешься от радости и надежды.

Ты опять спасаешь меня. Когда я просила тебя: «Помоги!..» – я не знала, как и чем помочь. Но знала, если мне может помочь хоть кто-нибудь, кроме Бога, нет, вместе с Богом, то это только ты. И что ты поможешь, спасешь, вынесешь на себе. Я люблю тебя. Я благодарю тебя.

Мне кажется, что, когда мне все-таки надо будет идти на смерть и я буду бояться тем смертным тоскливым страхом, ты возьмешь меня, обнимешь, успокоишь и поведешь. И в твоих руках, ощущая их тепло и нежный покой, я не буду бояться больше.

…Соединяет ли нас сейчас дугой через небо протянувшаяся музыка Баха…

Эпилог

Я человек, я посредине мира,

За мною – мириады инфузорий,

Передо мною мириады звезд.

Я между ними лег во весь свой рост –

Два берега связующее море,

Два космоса соединивший мост…

Арсений Тарковский

Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, много-много плода принесет.

Ин. 12:24

– Почему вы все время улыбаетесь? – спросил доктор, оформляя результаты моих анализов.

– Не знаю, – ответила я, продолжая улыбаться, – оно как-то само.

– Это, конечно, хорошо, что вы не падаете духом. Нужно не терять надежды. Когда человек надеется и верит, что все будет хорошо…

Доктор ушел, а улыбка все еще не хочет уходить от меня.

⁂

Тишина моря проникает в мой дом, что не от мира сего, сливается с тишиной моего дома, с тишиной его обитателей, с моей тишиной. Спят обитатели дома моего. Спят и не знают, как смешиваются друг с другом их сны, как переходят от одного к другому, какие бродят по спящему дому страхи, надежды, любови, прозрения и вопросы. Потом проснутся и станут озираться по сторонам удивленно и даже с опаскою: «Откуда они обо мне это знают?»

Тишина моря на рассвете… Тишина Черного моря с запахом водорослей и мидий, с плеском прибоя. Тишина леса с еще не проснувшимися деревьями и зверьками. Тишина озера с застывшим зеркалом воды, ожидающим рассвета и восхода. Тишина и чистота утра…

Хорошо. Потому что весь мир – нежность и свет. И верится, что то, чем вчера мучился, – пустяки и преодолимо. А на самом деле все хорошо, и ты хорош, и все хороши. Потому что весь мир – Бог. И Бог во всем и во всех. Эманация Бога…

Но если есть эманация Бога, значит, должна быть эманация всего, что по дороге к Нему…

Эманация мамы, друга, той одноклассницы, Гамлета, Мышкина или Дон Кихота.

Эманация Моцарта, Мандельштама, Леонардо да Винчи.

Эманация Толстого и Достоевского, Пушкина и Шекспира… Ведь все они обитают в нашем воздухе.

Значит, есть или будет когда-нибудь эманация меня, – того, что есть я, вместе с тем, что я в себя от других и другого вобрала…

Я вбираю в себя, вдыхаю в себя эманацию одесской весны над морем, эманацию киевской осени или техасской зимы.

Хотя вместо этого могут быть горы Кавказа или Швейцарии, древние Мексика или Египет или святая земля Израиль – это не имеет значения.

И есть ведь еще эманация белки, серой или рыжей белки с черными блестящими пуговками-глазами, то удивленными, то обиженными. Эманация птиц и зверей.

И все это – разлито в воздухе, которым мы дышим. И значит, мы вдыхаем его. И значит, оно в нас. В тебе, во мне, в каждом. И значит, я – это все, а все – это я…

Лежу на правом боку и смотрю в зеркало возле кровати. А из него на меня смотрит женщина. Мы улыбаемся друг другу. Кажется, она что-то говорит. Прислушиваюсь, но ничего не слышу. Тогда всматриваюсь и всматриваюсь в эти говорящие со мной уста. Начинаю различать слова и медленно повторяю:

– Мож-но от-дать мно-го. Мож-но от-дать все. Да-же жизнь. Но не спо-соб-ность ле-тать…

Долгая пауза. Ожидаю молча. Чувствую, что это еще не конец. И снова:

– От-дать спо-соб-ность ле-тать – это от-дать Бо-га…

Я нахожусь на последней черте своей жизни. И так естественно, так вовремя мне вспоминать свой путь, дорогу свою…

⁂

Вологда. Мы только что возвратились с прогулки по монастырю, и он все еще живет во мне, даруя причастность к великому, даруя причастность к единому…

– Представляешь, – говорю я, волнуясь, – представляешь – много-много кругов. Один в другом, один в другом. Они не соприкасаются друг с другом. И через все эти круги проходит прямая без начала и без конца. Она пересекает их все. И значит, она – одновременно на всех них, понимаешь? А на этой прямой рассыпаны мы, люди. Ты, я, каждый. И это значит, что каждый из нас через эту прямую со всеми-всеми кругами соприкасается, сам становится частью этой прямой, этой бесконечности и всех времен, всего целого…

Пройдет сколько-то лет, и я прочитаю у Зинаиды Миркиной: «Только причастный Тайне чувствует, что жизнь его – не обрывок, а бесконечная нить. Нить эта проходит сквозь сердце и ощущается сердцем. Сердце не знает, откуда она появилась и куда уходит, но знает, что она бесконечна. И это знание сердца – любовь»[25].

И я обрадуюсь, что не одна, что это правильно – то, что со мной происходит.

Стою в ХХI веке перед иконами ХV века и перебираю пальцами, потому что ощущаю в них ниточку, цепочку. Стою и держу эту цепочку, а до меня ее держали другие люди, и несли ее, потому