Это – радость, озарение, открытие. Летать без отлета. Летать, потому что сила притяжения Неба больше силы притяжения Земли.

Космос такой большой. Он впускает нас, но не знает нас, не любит, не замечает. Отчего же так непреодолимо влечет нас туда? И откуда мы знаем, что он состоит из света и нежности? Целая бесконечность Света, целая бесконечность Нежности. Бесконечной нежности, Безначального Света. Всегда света? Всегда нежности?..

⁂

Я летала! Летала во сне, думая, что наяву, «проверяя» это и убеждаясь: да, наяву. Мне снилось лето, снились море, солнце, одесские улицы и пляжи. Был солнечный веселый праздник, я не помню, что там происходило во сне, хотя что-то же, наверное, происходило, были какие-то события, но это неважно, и я совсем не собиралась летать, но вдруг оттолкнулась двумя ногами от земли и… даже сама не ожидала и не заметила, как же это… лечу. Полет-радость, полет-ликование, полет-солнце. Я летала над одесскими улицами и над морем. И, летая, думала: «Теперь уже никто не скажет, что это во сне». Подлетала к домам, дотрагивалась до них рукою и говорила: «Вот ведь моя рука чувствует стену, значит, это не во сне». И радовалась, и больше загребала руками воздуху, чтоб полет становился еще стремительней и радостней… Когда проснулась, не огорчилась, а только удивилась: «Значит, все-таки это было во сне?»

И все же полеты возвращаются ко мне потихоньку. Почему? Потому что я выздоравливаю? Или потому что болезнь потеряла свою устрашающую силу? Как и страдания? Как и смерть?

…Мы заснули днем от счастья, задремали, обнявшись, слившись, переплетясь. Не заснули – погрузились в то, что бывает, когда обнимаем друг друга. Не знаю, сколько спали, пробудились от чьего-то крика, испугались. Все оказалось в порядке. Что было во сне? Не помню. Но помню, что там, до пробуждения, мы были вместе, и от этого осталось ощущение насыщенной полноты той совместной жизни. И я подумала, что, может быть, и в смерти будет, как во сне? И, пробудившись снова, мы не будем знать, что было там, до смерти, но будем помнить, что было мно-ого, что были вместе, что была любовь… Как и сейчас ощущаем временами что-что смутное, может быть, послание из прошлого…

Как мне хочется летать с тобою, нет, не летать – быть с тобою там, где летают, где полеты естественны, как дыхание, нежность, любовь… Там, вверху, ты один, без меня?..

⁂

…Мы с тобою одни в целом мире. Потому что все спят и так ти-ихо… За окном ночь. В ночи – белый снег. Наше белое венчание… Что-то очень хорошее шепнул мне сегодня на ухо Бог. И я теперь живу, улыбаясь, тебя улыбкой лаская. Все будет у нас опять хорошо. Вот только еще чуть-чуточку, вон до того беленького облачка доживем, долетим, долюбимся… Небо нежное-нежное. Мы встретимся. Ты подожди меня. Вот у того облачка и подожди.

Я могла бы сказать тебе, что вижу тебя в осени, в небе, в море, в нашей комнатке. И это была бы правда. Я могла бы сказать тебе, что слышу тебя в тишине, в шуме моря и листьев, в музыке Моцарта и Баха. И это была бы правда. Но это – маленький кусочек правды. Ты всюду – и всё. Это правда, но и это не вся правда. Дело не в том, что мне не надо видеть твое лицо в осени, в небе… во всем; дело в том, что ты обитаешь во всем этом, растворенный, нематериальный, – и это хорошо, это в тысячу раз лучше, чем материальное лицо. Дело не в том даже, что ты одновременно обитаешь в этом всем, что видит, слышит и воспринимает моя душа, и во мне самой, в моей душе, видящей, слышащей, воспринимающей. И ты – не часть этой видящей, слышащей, воспринимающей души. Не часть, потому что часть можно отделить, выделить, а ты – ты неотделимо, невыделимо в ней, ты – она, душа, она и есть, я знаю, ты слышишь меня. Но дело даже и не в этом, а в чем-то другом, чего я не могу назвать ни тебе, ни себе, потому что оно не выходит на уровень слов и мыслей. Я не чувствую этого, оно живет во мне, и я радуюсь и благодарю Бога, потому что это еще один, новый, большой, лучший дар Его нам. Потому что это надежда на новую встречу, на вечную встречу, когда я дорасту, и, может быть, скоро. И если я буду плохая, то нельзя мне будет даже просить о прощении, – понимаешь? – и о встрече нельзя нам будет просить.

А может быть, я немножечко знаю, как назвать это словами. Может быть, я знаю, как попробовать говорить о том, что случилось. Это просто, совсем просто. Ты превратился в мою любовь. Ты превратился в мою любовь к осени, к небу, к тишине и молитве, ты превратился в мою любовь к Богу и Божьему миру, к людям и зверушкам, к травам и деревьям. Чем больше во мне любви, тем больше во мне тебя. Чем больше я люблю не тебя, тем больше тебя люблю, и обнимаю, и ощущаю в объятии, слышишь меня, слышишь?.. А может быть, и это не то, опять лишь кусочек правды…

Хорошо у нас дома! Хорошо быть в нашем Доме, даже когда у нас плохо. Наше «плохо» все-таки в миллион миллионов раз лучше иного «хорошо». Какое это спасение и счастье, что у нас есть наш Дом…

Хорошо, что вокруг и в нас тишина и безмолвие, что нет суеты и горячки, что съежилась и спряталась в уголок болезнь, что не кружатся слова, что тянется через нас в бесконечность эта нить, у которой не было начала и не будет конца.

Тебя ли, себя ли качаю в колыбели, тебе ли, себе ли шепчу мамины слова.

Выйти на улицу после дождя и, вдохнув неожиданно ароматное небо, воскликнуть непроизвольно: «Господи, какая благодать это небо, и этот воздух, и этот запах дождя! Спасибо, Господи!»

Наш маленький парк снова обернулся лесом. Он не всегда это делает, но сегодня сделал. И стало тихо-тихо, как в лесу, и немножко темно, как в лесу, и воздух стал сыроватым, лесным…

Мы в парке, где тысячу лет назад гуляли уже однажды. Мы в том же парке, но идем в другую сторону. Мы идем над морем долго и неторопливо, а вокруг нас – деревья