Вчерашний день был емкий, насыщенный и, кажется, хороший. Зеркало рассказывало и показывало мне то, что хотело и считало важным. Потом я уснула, мне приснился сон, и сегодня с самого утра я была под влиянием этого сна, который казался мне очень значительным, наполненным символами и, может быть, явившийся знамением… Это был сон о том, что мучило и беспокоило меня, сон о мире взрослых, который втянул меня в себя, о тягостной, мелкой торопливости этого мира, ненужности и тщете его мучительных усилий, лживости его бед, безысходности, безнадежности, одинокости. И сон о взлете, о выходе через взлет, через полет. И о том (вот и открытие), что этот взлет – не награда, ведь я не заслужила его ничем ни в жизни, ни во сне, – а дар Божий. И еще о том, что, взлетая, не думаешь о том, можно ли это, не привилегия ли это, не грех ли это, не вина ли перед другими, а взлетаешь, потому что в момент, когда ты понял, что ты можешь взлететь, ты понимаешь это как «Господи, сейчас я взлечу!», ты принимаешь этот дар и взлетаешь, потому что иначе не можешь. Это потом можно рассуждать о том, что отказаться от Божьего дара грех больший, чем тот, которого ты боялся. В тот момент ты не думаешь, в твоем сознании отсутствует «лететь – не лететь». И во время полета ты легок и свободен, блажен, светел и радостен. И ты не думаешь ни о какой вине, ее нет. Потому что у тебя и не было выбора. Только и можно, что с радостью и благодарностью принять. И ты принимаешь, потому что дышать воздухом того взрослого мира – смерть от удушья, особенно после горнего воздуха, которым тебе уже довелось подышать. И потому, приходя в этот мир, выполняя свои обязанности, но не соглашаясь стать его жителем, не следуем ли мы за Господом Богом, Отцом нашим, не принимаем ли мы из Его рук блаженный святой дар – нет, не награду, а милость, подарок? Говорить про вину не нужно, бессмысленно…

Я думаю о людях, не умеющих хотеть. Я знаю, почему им плохо. Знаю, почему они не могут быть счастливыми. Потому что они жертвуют большим ради меньшего. Потому что они предпочитают не бесконечное, а конечное, не большое, а малое, не вечное, а временное. Потому что стирка для них важнее прогулки или возможности поразмышлять. И вот они откладывают на потом главное – ради неглавного, не терпящего отлагательств…

⁂

Сидим над морем. Молчанию нашему не хочется слов. Не хочется говорить, писать, думать. Мы растворяемся в воздухе и в море, становясь их частью, неотделимой, неотделенной. Но в то же время, – и это опять чудо, но оно не удивляет нас, – в то же время мы видим море, небо, теплый воздух так, как будто они – одно, а мы – другое, хотя мы не другое, мы – одно. Перед нами, совсем рядом, стоят деревья. Их четыре около нас, да еще куст с детками-кустятами. Все они тоже стоят над морем и видят его всегда, но хоть видят они одно море и сами – деревья одной породы, а все разные. Их можно любить все вместе – деревья. Но лучше общаться с каждым отдельно, по-разному. Видят одно море, а видят разное. Слушают сейчас нашу с тобой душу, вбирающую в себя море, а слышат разное. На них нет листьев, и поэтому кажется, что они танцуют. Вернее, танцевали – и вдруг замерли в танце. Но танцы у всех разные. Два дерева над кустом с детками тянутся друг к другу, но куст с детками стоит между ними, им никогда не дотянуться. Они и грустят, и любят, и улыбаются от счастья и нежности. Они исполнены любви, поэтому не только вбирают в себя море, растят свою душу и любовь, но и себя даруют и посылают морю. Мы слышим их диалог с морем, слышим их беседу с нами и отвечаем им тишиной, смирением, любовью.

Третье дерево застыло в причудливой ломаной мелодии двадцатого века. Оно нервное; что-то черное, дерганое мучает его. Оно не хочет Тишины, а хочет барабанного перестука и пляски. Оно тоже часть моря, наверное – часть того моря, которое есть стихия, хаос. А оно – маленькое, ему не выдержать бури, и оно гримасничает, как ребенок, когда не может по детскому слабосилию вступить в желанную драку.

Четвертое дерево – женщина. Ее танец спокойный и плавный. Она утешает нервного соседа, но не словами утешения, а нежностью и дыханием покоя…

Как хорошо мне дружить с деревьями. Я не рассказываю им все, – как привыкла рассказывать близким друзьям, – потому что они молчаливые и не знают языка слов. Но я ощущаю их родственность, их родство, их близость, Ощущаю себя их младшей сестричкой. И мне кажется, что как от них исходит ко мне нечто, чему я не знаю названия, но что воспринимаю большим, Божьим, так и они воспринимают в себя то, что исходит из моей души. И потому они – как-то иначе, не так, как близкие мне люди, – но знают обо мне все самое главное, самое глубинное. И мы потому сестры и братья, что в них и во мне один Бог. Конечно, мне можно возразить, что Бог во всех и во всем один. Может быть. Но я этого так сильно и остро, как с деревьями, не чувствую. Бог один во всех людях, а все-таки мы с тобой такие родные, потому что у нас с тобой, и только у нас двоих, – один Бог. Может быть, у других – похожий, близкий. И тогда эти люди становятся нам близкими. Но один – только у нас. Так и с деревьями. Сейчас я очень-очень чувствую, что мы – дети одного Бога. И несем в себе одного Бога. Только проявляется Он в нас по-разному. И жизни наши разные. Моя душа воплощена в ходячее говорящее существо под названием человек, а их души воплощены в растения под названием дерево. Какая разница? Общаться нам очень легко, если не на уровне плоти, где все у нас разное, а на уровне духа, Бога, в нас живущего, одинакового, одного… Да и так уж ли не на уровне плоти? Ведь обнимаю я их, прижимаюсь к ним. Вдыхаю в себя их запах…

А впрочем, это неправда, что только с деревьями мы в родстве. А трава? А птицы? Господи, да мало ли! А запах сырой земли в лесу или даже