и кусты, а над нами – синее небо и солнце. Мы молча гуляем по улочкам, по переулкам, через Отраду и Аркадию, по бульвару на Манхэттен-Бич, через набережную над Сеной, по тропинкам, ведущим к Нерли, прямо к церкви, и дальше – домой.

Мы спускаемся с горы и видим у ее подножия толпу людей. Они слушают того, кто стоит перед ними и говорит, улыбаясь: «В каждом из вас Вселенная. Погрузите ум в сердце, спрашивайте свое сердце, слушайте через свою любовь. Блаженны знающие язык Бога»[23].

Мой сон продолжается? Нереальность происходящего вокруг меня и со мной все еще не может прорвать реальность того, что происходит во мне, происходит так скрыто, что и сама я не знаю, что же там творится, и только отдельными вспышками проблескивает оно в сознательное – в чувство, в мысль, в ощущение…

Нежность полусна-полупробуждения. Вот только что было что-то в моем сне. И не помню что, но помню как – тихо, по-детски, нежно и невесомо. И вся тихость, вся детскость, вся нежность и невесомость – все они плавно-плавно переплыли, перелетели из сна в утро. Я молчу, не говорю слов и даже не держу за руку, потому что мы и так вместе, так не с друг другом, а в друг друге, слиянно, как нетелесное сливается. И так, с тобой внутри себя, нет, с нами во мне, лежу тихонько и пытаюсь следовать за тем, что только что проплывало бессловесно.

Почему «проплывало»? Потому, что оно медленно и плавно текло в полусне-полуяви-полумысли-полусостоянии. И то совсем растекалось-расплывалось то ли дремой, то ли наджизнью, то сгущалось в облачка – мысли ли, воспоминания ли …

Мы летим, нет, плывем с тобой в Космосе. Мы плывем то ли медленно, то ли неподвижно, потому что нас движет и влечет что-то, чему я не знаю имени: это немножко похоже на то, как плывут предметы по тихому течению воды – безусильно, не сами, влекомые. Мы лежим на боку лицом друг к другу. Мы касаемся друг друга только руками, вытянутыми над головой, – я правой, ты левой. И так и плывем. Я не умею, да и нужно ли словами об этом?

Нет, я понимаю, Космос не всегда только свет и нежность. Он может быть и тоской, и томлением, и одинокостью бесконечной. Но он всегда – любовь. Потому и может быть этим всем, что все это в любовь входит…

Выхожу на балкон и окунаюсь в Космос. Протягиваю руку и трогаю его. Перебираю пальцами, ласкаю глазами свой платан со свисающими шариками, такой родной, такой ручной, такой домашний, и всем существом своим знаю, что он – частичка Космоса и в Космосе живет. Космос касается моих глаз и входит внутрь. Космос касается моего лица и растворяет меня в себе. Я растворяюсь в Нем, делаюсь Им и в то же время вбираю Его в себя, вдыхаю, впитываю. Как мало пространства вокруг меня: несколько деревьев, нахохлившийся мокрый голубь, два беззаботных воробья. Внизу – асфальт, вверху – небо… Космос не требует пространства. Космосу оно не нужно. Космос – в деревьях, в голубе, в воробьях и, конечно, в Небе… Значит, и во мне… Это даже не молитва, это нечто иное… преображение?.. Я – земная, живу на земле, отягощена земным. В моей душе угроза скорой смерти, тоска и страх предстоящих страданий, тревога болеющей тети, гнев, растерянность и жалость к армянам, евреям, узбекам, туркам, грузинам и всем остальным, отчаянье от ужасной судьбы моей первой родины, незнание, как жить, маленькие заботы и переживания, собственные и окружающих меня близких… И при всем этом во мне Космос, и сама я – Его частица? Значит, и все мы тоже? Не только я, не только хорошие и простые люди, но и те – тоже ведь наши братья, – которые жгли дома армян или турок, резали и убивали людей, сжигали их в газовых печах? Они все тоже Космос, тоже частица Его?.. Как жить с этим?..

Любить. Ответ на все вопросы – любить. Не плоть любить. Бога любить. Не плотью любить. Богом в себе любить. Ах хорошо, хорошо, хорошо бы…

⁂

Вижу нас… Как я к тебе через непогоду чудом прилетела, а ты ждал меня в аэропорту… И еще почему-то ужасное вино, которое ты пил и меня уговаривал… Заселяю нами таллинский хутор. Вижу себя в гамаке, ты склоняешься надо мной близко-близко, и покачиваешь гамак, и молчишь. И я молчу. Тишина хутора – и наша с тобой Тишина…

Я живу любовью. Меня уже не было бы, если бы не было во мне любви. Живу, любя каждую секунду, как каждую секунду вдыхаю воздух, пью кислород, дающий возможность жить. Мое существо пропитано любовью, как тело пропитано кровью и водой и чем-то еще, чему я не знаю названия, но без чего оно не умеет быть живым. И все это – правда, вернее частичка правды, потому что мало, плохо и бледно говорит о том, что на самом деле есть моя любовь; то, как живу я с нею, держась за нее, храня ее в себе.

Я храню в себе свою любовь, как храню Бога в себе. А любовь, как Бог, – да она ведь и есть Бог, – хранит меня.

Моя болезнь не может победить любви, потому что съедает только тело мое. Не она определяет сроки. И не следует мне ни бояться этих сроков, ни думать о них. Любовь во мне. Бог во мне. Какая защита может быть надежней? Я знаю, что это так, и верую в это, как верю в воздух, воду и хлеб.

Я все могу, потому что люблю. Все могу, и все мне подвластно. У меня чудеса совершаются, а я и не удивляюсь. Я всех люблю, потому что Бога люблю. И всех хочу радовать, всем хочу подарить брызги своего счастья. Стихи могу сотворить, только они в слова не одеваются. Музыку творю, только без инструмента и голоса. Ничего не боюсь, хоть знаю, что уязвима, а не боюсь все-таки… В том состоянии, в каком я живу сейчас, которому не могу подобрать названия, но которое, думаю, и другие знают по себе, – в том состоянии вдохновения, любви возможны всякие чудеса. Возможно чудо исцеления. И тогда жизнь продлится еще, может быть, долго. А возможно иное, высшее чудо – чудо принятия. Принятия Божьей Воли, даже если это влечет твою смерть. «Над смертным часом нет власти»[24]. Мудрец прав. Но с доверием и