касается столь талантливых ученых, как мистер Алан Кэмпбелл. Я читал его статьи по химии и биологии, он делал оригинальные и даже дерзкие выводы, не боялся бросать вызов ни догматам, ни самой природе. Его смерть стала чудовищным потрясением и великой утратой для науки. Я помню, что незадолго до своей трагической кончины он, кажется, собирался то ли опровергнуть выводы Оствальда, то ли подтвердить их с какой-то новой стороны…

– Не спрашивайте об этом меня, дорогой профессор, –  сказал Джеффри. –  Все таланты в нашем семействе достались Алану. –  Он помолчал и продолжил задумчиво: –  Мы с ним не были особо близки, знаете ли. У кузенов так часто бывает, особенно у таких, как мы. Алан был старше, рано увлекся наукой, рано добился признания. Его звезда ярко сияла на небосклоне, как выразился бы поэт. Хотя хороший поэт выразился бы иначе. На праздники, когда у семейного очага положено собираться всем, он старался поскорее отдать долг вежливости и вернуться к своим любимым исследованиям. Или, наоборот, временно позабыть о науке, отправившись на очередной прием в высшем свете, туда его не менее охотно приглашали, кстати. Что и говорить, куда нам до тамошнего блеска. Некоторое время Алан был даже дружен с Дорианом Греем.

– Об этом я не знал, –  произнес Ван Хельсинг, и только близкие знакомые различили бы в его тоне что-то большее, нежели просто вежливый интерес. –  Я слыхал о мистере Грее, но не думал, что его тоже интересовали естественные науки.

Джеффри махнул рукой.

– Науки нынче интересуют всех. Особенно если они связаны с разгадками древних тайн. Наука –  это современная магия, где ученые мужи, вооружившись колбами и микроскопами, все пытаются выделить сущность могущества древних волшебников.

– А затем дистиллировать ее и продавать в аптеках по три фунта за унцию, –  добавил Ван Хельсинг с улыбкой. –  Эти стремления мне понятны, ведь в нашем мире столько непознанного, а то, что казалось известным вчера, может предстать в новом свете завтра. Мир намного больше, сложнее и удивительнее, чем нам кажется.

– Алан как-то занялся изучением мумий, –  вспомнил Джеффри. –  Не как историк, а как химик. Даже купил несколько штук на аукционе, торговался за них, как безумный, и все из-за надписей на саркофагах. Он мельком упоминал, что искал какое-то средство древних египетских жрецов. Кажется, Дориан Грей тоже увлекался Древним Египтом… Да, именно так, они весьма тесно общались некоторое время, сначала на почве науки, потом сдружились. Потом что-то произошло, что именно –  мне неизвестно, кузен не распространялся о своих личных делах, а я тем более не спрашивал. Но подозреваю, это была некая крайне неприятная история, и она заставила Алана изменить мнение о Дориане Грее. Около двух лет назад Алан заглянул ко мне домой, мы обменялись новостями, и я даже не помню, когда и почему прозвучало имя Грея. Поверьте, я еще никогда не видел такой ярости и такого отвращения, как в тот день на лице кузена. «Послушай меня, Джеффри, –  сказал он, –  не приближайся к Дориану Грею. Этот мерзавец разрушает все, к чему бы ни прикоснулся, распространяет вокруг себя тлен и гниение. Заклинаю тебя всем, что для тебя свято!» Я мало что понял тогда, а узнать точнее уже не успел. Через два дня Алан покончил с собой.

– Боже мой, –  прошептал Джонатан.

– Его самоубийство довольно долго обсуждали в свете, –  сказал Джеффри. –  Грей явился на похороны, точно воплощенное сострадание.

На несколько мгновений в библиотеке воцарилась тишина. Джеффри наполнил свой бокал и погрузился в невеселые думы, забыв сделать глоток. Джонатан и Ван Хельсинг переглянулись –  им одновременно пришла в голову одна и та же мысль.

– Ваш кузен оставил завещание? –  Вопрос профессора прозвучал точно выстрел, вырывая Джеффри Кэмпбелла из воспоминаний.

– Да, оставил. Он когда-то пошутил, что химические опыты не самое безопасное занятие и лучше оставить распоряжения на случай внезапной смерти. Солидная часть его состояния отошла родному колледжу, он завещал коллегам продолжить свои исследования. Остальное получили оставшиеся в живых родственники, вот и мне кое-что перепало. И эти книги… наверное, нужно было их тоже передать ученым, но –  можете считать это сентиментальным –  мне захотелось сохранить что-то на память. Я несколько раз брал их с полки и листал, ни черта не понял, настоящая китайская грамота, а вот для Алана все было ясно как день. Там на полях множество его пометок, причем в половине их он называет авторов болванами.

Профессор Ван Хельсинг мягко улыбнулся.

– Молодость и талант, –  вздохнул он. –  Опасное сочетание.

– Кроме книг остались еще некоторые личные вещи, –  вдруг сказал Джеффри. –  Безделушки, кое-какие бумаги. Я начал их разбирать после похорон, хотелось побольше узнать об Алане. Начал читать его дневник, но там слишком много научных замечаний и формул, поэтому я его отложил. Все надеялся вернуться позже и дочитать… –  Он наконец пригубил свой бренди. –  Иногда мне кажется, что это какой-то злой рок, преследующий наше семейство: сначала смерть Алана, потом эта ужасная история со мной, арест, тюрьма, суд…

Джонатан встал и подошел к товарищу.

– Нет никакого рока, –  сказал он. –  Никакая сверхъестественная сила не преодолеет волю человека.

– Не позволяйте себе оказываться в плену темных мыслей, Джеффри, –  добавил серьезным тоном Ван Хельсинг. –  Более того, ведь вскоре для вас начнется совершенно новая жизнь, по дороге которой вы пройдете вместе со своей любимой. Я видел мисс Элайзу в зале суда, так что знаю, о чем говорю. Вы обязательно будете счастливы.

– Я верю в это, –  так же серьезно сказал Джеффри. Джонатан грустно улыбнулся, профессор бросил в сторону молодого адвоката печальный и понимающий взгляд.

– Вы упомянули о некоторых личных записях вашего кузена, –  сказал он вслух. –  Надеюсь, с моей стороны не будет ужасающим нарушением приличий попросить разрешения на них взглянуть?

– Конечно, они у меня в кабинете. Думаю, Алан был бы рад поделиться своими мыслями с собратом-ученым. Жаль, что вы не были с ним знакомы лично.

– Да, мне тоже очень жаль, –  кивнул Ван Хельсинг.

Джеффри Кэмпбелл был столь любезен, что не отказал профессору и в просьбе взять дневники Алана на несколько дней, чтобы внимательно изучить научные заметки, ведь, возможно, в записях были и важные открытия.

Джонатан упаковывал толстые тетради в кожаных переплетах и размышлял: наверняка профессор Ван Хельсинг заинтересовался не только физической химией. Себе же он сделал мысленную пометку разузнать больше о самоубийстве талантливого химика. Эту громкую трагедию должны были расследовать очень тщательно, и интуиция подсказывала, что имя Дориана Грея опять прозвучало сегодня вовсе не случайно.

Дома Ван Хельсинг сразу же унес дневники к себе