О нет. История с цветами. Невыносимо на нее смотреть – лучше пялиться в землю или на небо, только бы не видеть ее глаз, ведь они полны боли, в которой виноват только я.

– Может, ты и забыл про тот день, но я нет, – продолжает она.

Как такое забудешь. Я вспоминаю его почти всякий раз, как вижу Эви. Поэтому до пари мы с ней почти не разговаривали.

– Когда мы после театра сидели на лодке Дома, мне на секунду показалось, что ты стал другим. И я подумала, что можно тебя к себе подпустить, – и в каком-то смысле подпустила. И это было ошибкой. Ты все тот же Бо Бельгард. И с того дня совсем не изменился. А вот я уже не хочу быть той же глупой маленькой девчонкой, которой разбили сердце. Знаешь, а я ведь тогда просто с ума по тебе сходила. Но такие, как я… мы невидимки для людей твоего круга. Мы готовим вам еду, доставляем бумаги, натираем до блеска зеркала, но вы нас, по сути, не видите. Так что в тот день, в день моего рождения, когда ты пришел в школу с букетом маргариток, моих любимых цветов, я подумала: ну наконец-то! Наконец-то он меня заметил! А потом пошел дождь. Помню, как смотрела на него, стоя у школьного порога, а потом появился ты с зонтиком и предложил под ним спрятаться. Сам Бо Бельгард вызвался проводить меня до дома! Я себя ощущала самой счастливой девчонкой в Париже.

Эви опускает голову и делает глубокий вдох. Мне очень хочется к ней прикоснуться, но я знаю, что будет дальше.

– Но тут Жюльену пришло в голову, что будет очень весело, если ты упадешь лицом в лужу, и он тебя толкнул. Вот только промахнулся, и упала я. Все одноклассники подняли меня на смех, стали шутить, а я ждала, когда же ты мне поможешь. Ну и дурочка! До сих пор помню твое лицо в те минуты – сначала на нем читалось потрясение, а потом ты вдруг расхохотался, как настоящий трус! Ты смеялся вместе с ними. Смеялся надо мной. А я осталась сидеть одна в своем единственном платье, заляпанном грязью. И это – в свой день рождения! Тебе, Бо Бельгард, никогда не понять, каково это. Моя мама всю ночь пыталась его отстирать, все терла и терла, пока руки не покрылись мозолями. Я смотрела на нее и думала, что никогда этого не забуду. Теперь вот вспомнила почему.

– Эви, мне так жаль, – едва слышно говорю я. Так хочется ей во всем сознаться. Сказать, что она права. Что я поступил как настоящий трус. Что мне отчаянно хотелось стать своим в компании, впечатлить всех, доказать, что я не просто сын любовницы. Но слова застряли в горле. Мне только и остается, что повторять снова и снова: – Мне так жаль.

– Тогда мне больше всего хотелось, чтобы ты меня заметил, – качая головой, говорит Эви. – А сейчас я поняла, что мне это совсем не нужно. Держись от меня подальше, Бо.

Губы у нее дрожат. Джозефина опять берет ее под руку и уводит. А я неподвижно смотрю им вслед.

Не успевают они скрыться из виду, как ко мне неспешно подходит Жюльен. На его губах играет усмешка.

– Ну что, кто-то у нас облажался? – спрашивает он и подмигивает.

Жюльен удаляется со все той же улыбкой, а я даже не пытаюсь отыграться – бесполезно, ведь он уже победил, и мы оба понимаем это.

Глава двадцать девятая

ЭВИ

Даже представить себе не могла, что в вечер Придворного бала буду лежать лицом в подушку и ждать, когда же уже придет сон и заберет воспоминания об этом дне, о Бо Бельгарде, о его пари.

В дверь стучат. Я перекатываюсь на бок, прижавшись щекой к подушке.

– Давай потом, Виолетта, – глухо отзываюсь я, уткнувшись в одеяло.

– Эви, – произносит спокойный голос из-за двери. Это не Виолетта, а мама. – Можно войти?

Вздыхаю, отпускаю подушку, сажусь. Торопливо приглаживаю волосы и вытираю глаза.

– Конечно.

Я с порога понимаю, что мама уже обо всем знает. Она плохо умеет скрывать свои чувства – если вдруг мама решила устроить сюрприз, легко можно обо всем догадаться по ее лицу, а когда она расстроена, глаза непременно блестят, а губы поджаты, и кажется, что еще мгновение – и она горестно нахмурится.

– Здравствуй, солнышко, – говорит она, но в голосе слышится печаль.

– Ты, наверное, уже знаешь, – сразу говорю я, разбивая ледяную стену между нами. Не хочу, чтобы меня жалели, даже секундочку.

– Да, – признает мама и садится на краешек кровати, сцепив руки. Больше в комнате сесть некуда – она вся заставлена букетами от герцога.

– Кто тебе рассказал?

– Джозефина. Она заглянула к нам по дороге на бал, – отвечает она и едва заметно улыбается. – Она сегодня такая красивая.

– Она таки надела то фиолетовое платье?

Мама кивает:

– Да. И даже перчатки, которые ты ей дала.

Я шмыгаю носом.

– Не может быть!

– Может-может. Она хотела с тобой посидеть, но за ней приехала Мия, и я не посмела их задерживать – все-таки сегодня бал.

У меня щемит сердце. Как же я люблю Джо! Она готова была пожертвовать ради меня свиданием с Мией! Лучшей подруги в мире не найти.

– И правильно. Спасибо, – говорю я. – Жаль только, что я не увидела платье.

Между нами ненадолго повисает молчание, но потом мамин взгляд перескакивает на меня.

– Еще можешь увидеть.

Резко качаю головой.

– Нет, мам, не могу.

– Почему? Из-за того, что какой-то глупый мальчишка жестоко с тобой обошелся? Неужели ты позволишь Бо Бельгарду лишить тебя возможности побывать на настоящем балу?

– Да не в этом дело, – говорю я, перебрасывая волосы на плечо. – Мне там не место. Меня номинировали из-за него, вернее, из-за пари, которое он заключил, а не потому, что меня саму считают достойной. Не потому, что я – это я.

– Но ведь вовсе не Бо Бельгард поручил тебе нарядить королеву Франции? – напоминает мама. – А еще он не подкупал герцога, чтобы тот пригласил тебя на свидание. И не заставлял Джозефину приходить сегодня в пекарню и думать о том, чтобы отказаться от Придворного бала ради тебя. Нет. Все это как раз потому, что ты – это ты, Эви Клеман. Все это благодаря твоему отношению к людям, благородству, доброй душе. Твоя ценность зависит лишь от тебя одной, ее не вправе определять никто, ни один мальчишка на свете, ни