что платье действительно смогло сделать со мной что-то почти невозможное. Оно подчёркивало фигуру, но не вульгарно, а так, что хотелось ещё раз повернуться, чтобы увидеть, как ткань ложится на бёдра, как она мягко движется, как держит линию плеч, как делает талию тоньше, а осанку — вдруг более уверенной.

Потом я надела Те самые белые, длинные, до локтя, изумительно белые, которые Эдвин подарил мне накануне. И стало ещё лучше, будто весь мой вид вдруг обрёл ту самую последнюю деталь, которая превращает «хорошо» в «идеально». Я посмотрела на себя ещё раз и уже не сомневалась: если кто-то сейчас скажет, что платье мне не идёт, я смогу считать его либо слепым, либо враждебно настроенным ко всем основам здравого смысла.

Когда я спустилась вниз, холл был уже полон мужчин.

Разумеется. Именно в такие минуты судьба, по-видимому, считает своим долгом собрать в одном помещении как можно больше джентльменов, чтобы все они одновременно посмотрели в одну точку и оценили тебя в полной тишине. Я шла медленно, стараясь не сбиться на ступеньках, и чувствовала, как сердце у меня стучит не то от волнения, не то от совершенно недопустимого удовольствия, что сейчас меня увидят.

И вот это был тот самый момент, который я, пожалуй, запомню надолго, потому что всё получилось ровно так, как бывает в фильмах, когда героиня идёт по лестнице, а внизу внезапно все мужчины как по команде поднимают головы.

Фицуильям заметил меня первым.

Потом кто-то ещё.

Потом ещё один мужской оценивающий взгляд.

Но я смотрела только на Эдвина.

Только на него.

И лицо у него было такое, будто я вышла к ним совершенно голая. Не в грубом, не в оскорбительном смысле, а в том самом, где мужчина видит женщину настолько неожиданно красивой, что на секунду забывает, куда вообще смотреть и как сохранять нормальное выражение лица.

Ну да, дядюшка, я сама вижу, что хороша. Особенно в вашем платье, за которое вы заплатили. Так что теперь можете сидеть и смотреть столько, сколько хотите, потому что я, кажется, и правда выгляжу именно так, как вы надеялись.

Его взгляд задержался слишком надолго, чтобы это можно было принять за случайность. И в этот момент мне стало ясно, что платье, всё-таки удостоилось не просто одобрения, а чего-то гораздо более опасного: мужского внимания, которое не нуждается в словах.

И, честно говоря, от этого мне стало чертовски приятно.

Глава 26

Я спустилась вниз как королева на бал — медленно, с таким видом, который снаружи выглядел как спокойствие, хотя внутри у меня, честно говоря, всё уже вовсю нервно шевелилось.

Эндрю, стоявший у подножия лестницы, улыбался так, будто ему только что вручили главный приз, и не мог отвести взгляда. Подойти, правда, тоже не мог — приличия, родня, и воспитание.

Эдвин, как полагается хозяину, проводил меня в комнату, где уже собрались женщины. Там были Маргарет, Кэролайн, матушка и ещё две дамы, которых я не знала, но, судя по общему сходству носов и выражений лица, это тоже были какие-то родственницы Эдвина. А значит, по здешней логике, почти что и мои. Прекрасно. Я всегда мечтала расширить семью за счёт людей, которых вижу впервые в жизни.

Кэролайн сегодня выглядела особенно нарядно — ярче обычного, но всё ещё так, чтобы никто не мог упрекнуть её в измене вдовьему статусу. Бордовое платье с чёрным кружевом, веер в руках, глаза внимательные, чуть прищуренные. Она обмахивалась им с таким видом, будто не жара её одолевала, а сама необходимость присутствовать в этом обществе.

— Элизабет сегодня в самой своей лучшей форме, — сказала она, и в её тоне было ровно столько любезности, чтобы слова можно было счесть комплиментом, если очень постараться. — А значит, как раз сейчас ей и следует искать жениха. Заодно и дядюшке Эдвину будет прекрасный подарок: он наконец сможет устроить свою жизнь.

Матушка хмыкнула, не поднимая глаз.

— Вздор, — сказала она, тоже обмахиваясь веером, потому что в комнате и вправду было душно. — Эдвин сам сказал, что брак Элизабет ему совершенно не мешает. А отсутствие или наличие брака на его жизнь никак не влияет.

Вот тут веер Кэролайн замер.

Она посмотрела на меня так, будто это я лично, своими собственными руками, разрушала её жизненный план. И ведь, если подумать, план-то был её, а не мой. Я просто не спешила разубеждать. Но Кэролайн смотрела так, словно я не промолчала, а предала.

Мне стало неуютно. Не то чтобы я была обязана чувствовать себя виноватой, но под этим взглядом хотелось немедленно либо оправдаться, либо спрятаться за веером.

И тут меня вдруг кольнула мысль, от которой стало почти смешно и чуть неловко: совсем скоро Эндрю Грант, брат Кэролайн, может перестать считаться моим потенциальным женихом. Потому что пожертвовать братом ради того, чтобы освободить путь к завидному холостяку, — это одно. А пожертвовать братом ради того, чтобы ничего не произошло, — уже совсем другое. И Лиззи Макгрегор, в её расчётливых глазах, возможно, такой жертвы не стоила.

— Маргарет, может, вы сыграете? — поспешила я, слегка поёживаясь под взглядом Кэролайн и отчаянно желая перевести разговор хоть куда-нибудь, лишь бы не в сторону моего семейного статуса.

Но Маргарет даже не успела открыть крышку рояля, как нас позвали в общий зал.

Если честно, я понятия не имела, как вообще проходят дни рождения в этом веке. Теперь вот узнала. Почти как ужин, только с большим количеством кружев, драгоценностей и людей, которые делают вид, будто им ужасно интересно, кто с кем сидит рядом.

Разница, по сути, минимальная: смех чуть громче, блеск камней ярче, а разговоры — ещё осторожнее.

Кормят вкусно — и на том спасибо, подумала я, устраиваясь за столом и стараясь не слишком демонстративно оглядываться по сторонам. Всё-таки различия с моим временем были разительными. Никаких тебе поцелуев именинников в щёку, никаких восторженных тостов под ор и смех, никаких внезапных танцев посреди всего этого хаоса. Хотя, возможно, мы до этого просто не дошли.

На саратовскую свадьбу это тоже было не похоже. Впрочем, с саратовскими свадьбами мало что сравнится, разве что свадьбы из “Игры престолов”.

В общем, мы долго — очень долго — ели, разговаривали скупо и сдержанно, сидя своим женским кружком в правом углу стола. У мужчин беседа, кажется, шла живее, но и они, конечно, не позволяли себе всего того, что потом, наверняка, позволят за закрытыми дверями библиотеки