каждому, кто заставлял её улыбнуться, к каждому, кто стоял к ней ближе, чем следовало. Это было унизительно, недостойно и абсолютно неконтролируемо.

После танцев объявили перерыв. Дамы разошлись по своим комнатам, мужчины потянулись на балкон — курить, говорить ни о чём, наслаждаться прохладой. Эдвин, воспользовавшись паузой, вышел на балкон. Ему нужен был воздух. Ему нужно было хоть на минуту перестать смотреть на неё и вспомнить, кто он такой и что он себе обещал.

На балконе обнаружился Арчибальд — тот стоял, привалившись плечом к колонне, и неторопливо курил сигару, выпуская дым в вечерний воздух.

Эдвин помолчал, глядя в темноту сада. Потом сдержанно заговорил, тщательно подбирая слова:

— Арчибальд, возможно, это покажется поспешным вопросом. И слишком личным. Но я предпочту ясность. Моя племянница, Элизабет. Как вы её находите?

Арчибальд затянулся, не торопясь с ответом. Выпустил кольцо дыма, проследил за ним взглядом и только потом повернулся к Эдвину, чуть прищурившись:

— Она мила, Эдвин. Милая девушка. Но ты ведь спрашиваешь меня не об этом, — добавил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты спрашиваешь, не желаю ли я попросить у её матушки руки.

Эдвин осторожно кивнул, не отводя взгляда. Арчибальд усмехнулся шире, покрутил сигару в пальцах, разглядывая тлеющий кончик так, будто именно там содержался ответ на все вопросы.

— Скажем так… милых девушек предостаточно.

Эдвин нахмурился. Лиззи не была «просто милой девушкой». Она не была кокеткой, пустышкой, одной из многих. Но он промолчал, сжав челюсть и позволив Арчибальду договорить.

— Она из хорошей семьи, — продолжал тот, — и это всё ещё имеет значение в наше время. Но…

— Но? — переспросил Эдвин, чувствуя, как внутри начинает подниматься что-то неприятное.

— Капитализм, дорогой Эдвин. Индустриализация. Эпоха перемен. Хорошая фамилия — это не всё. Это может быть полезно, безусловно. Но этого недостаточно.

— К чему ты клонишь? — Эдвин помрачнел ещё сильнее, скрестив руки на груди.

— Они бедны. У них долги.

— У них нет долгов, — перебил Эдвин, и голос его прозвучал жёстче, чем он рассчитывал. — Их дела идут не лучшим образом, это правда. Но они живут честно и просто. Без долгов.

— Да, — Арчибальд кивнул, затушив сигару о перила с ленивой небрежностью. — В том числе благодаря твоей помощи.

Он дружески похлопал Эдвина по плечу, как будто речь шла о пустяке.

— Вот если бы, допустим, дядя, который так переживает о судьбе племянницы, добавил ей наследство…

Эдвин молчал. Он, разумеется, помог бы со свадьбой, с расходами, с чем угодно, но Арчибальд говорил не об этом. Арчибальд говорил так, словно торговался за лошадь на ярмарке, прицениваясь и прикидывая, стоит ли вложение того.

— Ты не нуждаешься в деньгах, Арчибальд, — сказал Эдвин тихо. — Ты можешь жениться на ком угодно.

— Могу, — согласился тот легко. — И ты — мой друг. Но…

— Я не обсуждаю причины, по которым моя личная жизнь устроена так, как устроена, — отрезал Эдвин.

— Красивых и бедных девушек слишком много, — Арчибальд пожал плечами, глядя в сад. — Я могу взять любую, если рассуждать здраво.

Эдвин выпрямился, стиснув зубы так, что заныли скулы. Ему стоило огромных усилий не наговорить лишнего. Его друг — человек, которого он знал много лет, которому доверял, — только что низвёл Элизабет, эту девушку с чудесным воспитанием, со светлой душой, с живым умом и безупречными манерами, до… товара. До строчки в бухгалтерской книге.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, о чём наверняка пожалел бы потом, но в этот момент краем глаза заметил движение внизу, в саду. Кто-то торопливо, почти бегом шёл по дорожке в сторону беседки.

Эндрю. Кажется, заблудился.

— Прости, — сказал Эдвин коротко, уже отступая от перил. — Мне нужно выйти.

И, не дожидаясь ответа, быстро спустился по ступеням в сад.

Разговор оставил во душе привкус чего-то неприятного, и Эдвин хотел только одного — чтобы этот вечер поскорее закончился.

В это время суток сад уже был темным. Фонари вдоль главной аллеи горели тускло, бросая на гравий неровные жёлтые пятна, а дальше, за живой изгородью, начиналась уже настоящая ночь.

Эндрю торопливо шёл впереди, чуть сутулясь, засунув руки в карманы сюртука. Его силуэт мелькал между кустами, то появляясь в свете фонаря, то снова исчезая. Шёл он к беседке, что стояла в дальнем конце сада, увитая плющом и почти невидимая в темноте.

Эдвин нахмурился, замедлив шаг.

Зачем Эндрю идёт туда? Мальчишка выглядел взволнованным ещё за ужином — краснел, отводил глаза, ронял приборы. Эдвин списывал это на юношескую неловкость, на неумение держаться в большом обществе. Но сейчас, глядя на его спину, на эту целеустремлённую, почти отчаянную походку, Эдвин вдруг подумал — нет, не подумал даже, а почувствовал, как холодная, неприятная догадка шевельнулась ледяной змеей под рёбрами.

Они назначили друг другу встречу. Элизабет и Эндрю. Тайно. В саду. Пока все остальные пьют шерри и обсуждают политику.

Мысль была настолько простой и настолько невыносимой, что Эдвин на мгновение остановился, сжав кулаки. Он заставил себя идти дальше, спокойно, как подобает хозяину дома, который просто вышел подышать воздухом и случайно забрёл в эту часть сада.

Беседка показалась из-за поворота и в этом Эдвин увидел две фигуры.

Элизабет — в своём вечернем платье, с наспех накинутой шалью, которая сползала с одного плеча. И рядом с ней — не Эндрю.

Фицуильям. Эдвин остановился. Мир вокруг на секунду замер, и всё — звуки, запахи, движение ветра — повисло в неподвижности.

Он подошёл к беседке спокойно, не повышая голоса, не ускоряя шага.

— Мисс Макгрегор, — произнёс он ровно, глядя на Элизабет и стараясь, чтобы голос звучал так же, как всегда — сдержанно, чуть отстранённо. — Становится прохладно. Вернитесь в дом.

Она посмотрела на него — одно мгновение, не больше — и в этом взгляде было столько всего: стыд, облегчение, страх, — что Эдвин едва удержался, чтобы не отвести глаза первым. Но удержался. И она, подхватив шаль обеими руками, быстро, почти бегом, вышла из беседки.

Эдвин проводил её взглядом, убедившись, что она идёт к дому, а не куда-то ещё в эту проклятую темноту. Потом повернулся к Эндрю, который стоял чуть поодаль, у входа в беседку, бледный и растерянный, с выражением человека, увидевшего то, чего видеть не хотел.

— Эндрю, — Эдвин положил ему руку на плечо, коротко, по-мужски, без лишних слов. — Идите в дом. Здесь холодно.

Мальчик — а он всё ещё был мальчиком, несмотря на свои двадцать с лишним лет — кивнул, не глядя Эдвину в глаза, и пошёл обратно по дорожке, загребая гравий носками ботинок.

Эдвин