— Вы слишком много надеетесь на скорость, Хейр, — сказал Эдвин, когда разговор снова, неведомыми путями, свернул к железным дорогам. — Не всякая перемена хороша только потому, что она происходит быстро.

Арчибальд откинулся на локоть.

— А вы слишком много доверяете старому порядку только потому, что он успел покрыться пылью и приобрести благородный вид.

— Старый порядок хотя бы проверен временем.

— Время проверяет не только достоинства, но и терпение тех, кому приходится жить внутри этих порядков.

Я взяла пирожок, с мясом, чтобы просто занять руки.

— Не всё, что удобно, становится благом, — сказал Эдвин.

— И не всё, что неудобно, становится добродетелью, — тут же ответил Арчибальд.

Я медленно откусила пирожок. Так. Началось.

Сначала это ещё выглядело как обычный спор двух мужчин, которым скучно просто есть и любоваться водой. Потом я поняла, что предмет спора постепенно смещается. С железных дорог — на общество. С общества — на женщин. С женщин — на то, сколько свободы им следует давать, если мир внезапно начнёт двигаться быстрее.

— Свобода — любимое слово людей, которые редко думают о последствиях. — сказал Эдвин.

— Последствия, — ответил Арчибальд, — часто бывают предлогом ничего не менять.

— Или причиной не разрушать то, что ещё можно сохранить.

Я смотрела то на одного, то на другого и думала: господи, неужели вы сейчас из-за железной дороги поссоритесь? Из-за пассажирских перевозок?

Но, конечно, дело было не в железной дороге. Я не сразу, но поняла. Арчибальд говорил о свободе, глядя иногда на меня. Эдвин говорил о благоразумии, тоже глядя иногда на меня. То есть формально они спорили о будущем, прогрессе и общественных переменах, а на деле оба каким-то совершенно мужским способом выясняли, кто лучше понимает, что полезно мисс Макгрегор.

Мисс Макгрегор, между прочим, сидела рядом, ела пирожок и прекрасно могла сама высказаться, если бы её спросили.

Арчибальд повернулся ко мне первым.

— А вы как считаете, мисс Макгрегор?

Вот. Пожалуйста. Пирожок застрял у меня где-то между горлом и желанием немедленно встать и уйти.

— О чём именно?

— О свободе и благоразумии.

Теперь оба смотрели на меня так, будто я была не женщиной на пледе, а третейским судом. В одной руке у меня была салфетка, в другой — недоеденный пирожок. Никогда ещё судья не выглядел так жалко.

— Мне кажется, — начала я осторожно, — что вы оба по-своему правы.

Арчибальд чуть прищурился. Эдвин, кажется, вообще перестал двигаться.

— Удобный ответ, — сказал Арчибальд. Но это был не комплимент. Он сказал это с укором и со злостью. Это было больше похоже на обвинение в том, что я не согласилась с ним.

Я медленно положила пирожок на тарелку.

— Зато миролюбивый.

— Или дипломатический.

— В приличном обществе это иногда одно и то же.

Он улыбнулся, но улыбка была уже не тёплой.

— Вы подыгрываете своему дядюшке, мисс Макгрегор?

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно щёлкнуло.

Не потому, что он назвал Эдвина дядюшкой. Формально имел право. Не потому, что заметил мою осторожность. Тоже имел право. А потому что в его голосе прозвучало то самое мужское раздражение, которое я знала слишком хорошо: когда женщина не встала немедленно на твою сторону, значит, она не думает сама, а кому-то подыгрывает.

Ах вот как. Я подняла глаза.

— Нет, мистер Хейр, — сказала я спокойно. — Я пытаюсь не испортить пикник.

Арчибальд тут же чуть отступил выражением лица — понял, что задел.

— Простите, я не хотел…

— Разумеется.

Эдвин заговорил тихо:

— Хейр.

И это почему-то разозлило меня ещё больше. Потому что не надо. Не надо защищать меня так, будто я сама не могу ответить.

Матушка была права: трава, солнце и мужские разговоры.

— Знаете что, господа, — сказала я, отряхивая крошки с пальцев. — Мне кажется, вам лучше без меня.

Оба посмотрели на меня.

— Лиззи, — начал Эдвин.

Я встала. Не резко. Очень аккуратно. С достоинством, на которое только была способна.

— Я прогуляюсь обратно. Погода чудесная, дорога мне известна, дом недалеко. А вы сможете спокойно решить, что важнее — свобода, благоразумие или право женщины не быть призом в споре двух джентльменов.

Арчибальд тоже поднялся.

— Мисс Макгрегор, я прошу прощения. Моё замечание было неуместно.

— Да, — сказала я. — Было.

Он замолчал. К чести его, не стал спорить. Не стал объяснять, что я неправильно поняла. Не стал улыбаться и делать вид, будто всё это забавная пустяковина. Просто стоял, чуть склонив голову, и выглядел достаточно смущённым, чтобы я не возненавидела его окончательно.

Эдвин поднялся следом.

— Я провожу вас.

— Нет.

Сказала слишком резко, но уже сказала. Он посмотрел на меня встревоженно.

— Лиззи…

— Не надо, — мягче добавила я. — Правда. Я хочу пройтись одна.

Вот это была ложь. Я хотела не пройтись одна. Я хотела оказаться в своей прежней квартире, открыть холодильник, найти там вчерашнюю пюрешку с котлеткой и баночку маринованных огурцов, включить что-нибудь бессмысленное и написать подруге: «Мужики странные». Но поскольку холодильник, огурцы, подруга и вайфай остались где-то за пределами доступной вселенной, прогулка была лучшим из имеющихся вариантов.

Я кивнула обоим, развернулась и пошла прочь от прудов.

Матушка сидела в гостиной у окна, когда я вошла. С вязанием. Разумеется. Спицы у неё сегодня стучали особенно тихо и невинно. Она подняла глаза.

— Уже вернулась?

— Да.

— Быстро.

— Пикник оказался коротким.

Матушка посмотрела на меня внимательнее.

— Что случилось?

Я сняла шляпку и положила её на столик.

— Ты была права.

— В чём именно? — спросила она с подозрительным спокойствием женщины, готовой принимать извинения в любом объёме.

Я села в кресло напротив.

— Там просто трава и солнце. Ничего интересного.

Она, конечно, поняла, что я не рассказываю подробно. Поэтому она сделала редкую, почти святую вещь: не стала добивать.

— Я говорила, — только и сказала она.

Я посидела тихо. Минуты три. Потом взяла книгу, открыла её, прочитала одну и ту же строку пять раз, поняла, что не знаю, о чём она, закрыла книгу и стала смотреть в окно. День всё ещё был светлый, но к холмам уже тянулись серые облака. Сначала тонкие, почти прозрачные, потом плотнее и тяжелее. Ветер переворачивал листья на деревьях серебристой стороной, и всё вокруг постепенно теряло утреннюю открытую радость, становилось мягче, темнее, задумчивее.

К вечеру я не выдержала и ушла в сад. Сказала матушке, что хочу подышать воздухом.

Я шла по дорожке к беседке стоявший в глубине сада. Место было идеальное для того, чтобы думать о своей судьбе и делать вид, что думаешь о природе.

Я села на скамью. И стала пытаться думать о женихах. На крышу беседки упала первая