ладно, не сто. Пять. И не Edinburgh and Glasgow Railway, а РЖД. И не новые вагоны, а плацкарт, где стоит поезду тронуться — и кто-то обязательно начнёт есть варёные яйца, ребёнок будет плакать весь день, а мужчина с верхней полки в три часа ночи внезапно решит спуститься за тапками и поставит ногу тебе почти на лицо. Но технически — да. Пассажирские вагоны я видела.

— Видела, — ответила я, вежливо улыбнувшись. — И полагаю, что за пассажирскими перевозками будущее, мистер Хейр.

Сказала — и тут же порадовалась, как удачно ответила. Рано радовалась.

Матушка хмыкнула. Да так выразительно хмыкнула, что у неё даже грудь под кружевом чуть подпрыгнула, а я физически ощутила, как моя репутация, только что стоявшая на двух ногах, поскользнулась на паркете.

— Где это ты видела пассажирский вагон, Лиззи? — спросила она с нежной убийственностью. — Мы с тобой ни разу поезд не видели.

И снова хмыкнула, а лорд Уинтерботтом покосился на меня. И вот тут я внутренне застонала и подняла на неё глаза.

— Я видела, Матушка, — сказала я с небольшим нажимом.

Голос у меня получился мягкий, почти нежный. То есть ровно такой, каким взрослая дочь говорит матери при свидетелях, когда на самом деле хочет процедить сквозь зубы: «Матушка, родная моя, любимая моя женщина, не надо подставлять меня перед потенциальным будущим мужем, потому что я и без вашей помощи справляюсь с этим почти профессионально».

— Я видела чертежи, — добавила я. — И изучала труды.

Как только я это произнесла, я уже знала. Просто знала, что Эдвин обязательно поинтересуется, чьи именно труды я имела в виду. И, разумеется, не ошиблась.

— Чьи же? — спросил он спокойно, и по тому, как он чуть повернул голову, я поняла: он уже заинтересовался всерьёз.

Вот! Вот, дамы и господа.

Я же говорила, что спросит.

— Труды доктора Мома, — ответила я с такой уверенной серьёзностью, что сама на миг поверила, будто доктор Мом — не то учёный, не то инженер, а не бренд леденцов от горла. — Вы же, надеюсь, слышали о нём, господа?

Оба мужчины вежливо и многозначительно кивнули, опустив взгляды в тарелки. Я мысленно покосилась на Матушку с выражением, которое в приличном обществе обычно называется «ну, спасибо». Она между тем снова хмыкнула, явно не собираясь отпускать тему.

— Лиззи, никогда не замечала за тобой…

Но тут я, не давая ей закончить, поспешно поставила бокал и, чуть оживившись, хлопнула в ладоши.

— А давайте завтра устроим пикник, — сказала я с явным воодушевлением, как будто мне только что пришла в голову замечательная, совершенно невинная мысль. — Если погода останется такой же чудесной, это будет просто прекрасно.

Матушка наконец замолчала и, слава всем силам небесным, сделала это вовремя. Джентльмены согласились почти сразу. Арчибальд — охотно и с улыбкой, Эдвин — не слишком охотно, но и не настолько кисло, чтобы отменить всё сразу.

Я выдохнула про себя. Уф! Всё нормально, всё хорошо. Пикник — это ведь просто пикник. Что может пойти не так?

Глава 24

Мы вернулись в комнату уже поздно. Матушка села в кресло у камина, позволила мне снять с её плеч шаль и, не дав даже как следует насладиться ощущением спасённого вечера, сказала:

— Разумеется, никакого пикника завтра не будет.

Я замерла с шалью в руках.

— Почему?

— Потому что это вздор.

Вот так. В прежней жизни у меня была начальница упомянутая мной уже несколько раз — Тамара Петровна, она тоже умела одним словом «нет» уничтожить презентацию на тридцать слайдов, две недели работы и остатки веры в человечество. Матушка произнесла слово «вздор» примерно так же.

— Но почему же не пойти? — спросила я. — День обещает быть хорошим. Мы возьмём пледы, корзину, посидим у прудов…

— Что я там не видела? — перебила матушка. — Трава. Солнце. Комары, если Господь особенно щедр. Нет, Лиззи. Мы остаёмся.

— Там будут не только трава и солнце.

— А что ещё?

Я открыла рот и сразу закрыла. Потому что честный ответ звучал бы так: там будет потенциальный жених, который пока выглядит лучшим вариантом из всех предъявленных мне судьбой мужчин. Сказать это вслух я почему-то не решилась.

— Общение, — сказала я вместо этого.

Матушка посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что попытался продать ей под видом бриллианта мокрый камушек с дороги.

— Общение у нас есть в гостиной.

— В гостиной душно.

— Откроем окно.

— На природе веселее.

— Мне не двадцать лет, Лиззи. Веселье на природе я уже пережила и могу доложить: оно сильно преувеличено.

Я села на край кровати и положила шаль на колени.

— Матушка, но мистер Хейр…

— Вот именно.

— Что именно?

— Мистер Хейр, — сказала она с нажимом. — Молодой человек приехал в дом, его представили нам, он был любезен, говорил умно, смотрел прилично, не хихикал, не пил лишнего и не пытался казаться лучше, чем есть. И ты, вместо того чтобы спокойно дать ему возможность продолжить знакомство в нормальной обстановке, предлагаешь тащить его к прудам, где трава сырая, сидеть неудобно, разговор слышат все, а твой дядя будет стоять рядом и мрачнеть, как надвигающаяся буря.

Я моргнула.

— Вы это заметили?

— Что именно?

— Что Эдви… что лорд Уинтерботтом мрачнел.

Матушка вздохнула.

— Лиззи, разумеется, я замечаю, когда взрослый мужчина мрачнеет за ужином.

Вот именно за это матушку иногда хотелось обнять, а иногда — попросить немедленно перестать быть такой проницательной.

— Тем более, — сказала я, — вам следует пойти. Вы будете моим прикрытием.

— От кого?

От всех, хотела сказать я. От Арчибальда, если он окажется слишком настойчив. От Эдвина, если он снова решит изображать ледяную скалу. От самой себя, если я начну вести себя как женщина, у которой в голове романтическая катастрофа вместо здравого смысла.

— От неловкости, — сказала я.

Матушка фыркнула.

— Неловкость — полезная вещь для девушки. Она удерживает от глупостей.

Я посмотрела на неё с тоской.

— Матушка, пожалуйста. Это всего лишь пикник.

— Завтра мы остаёмся. Я поговорю с лордом Уинтерботтомом утром. Это моё последнее слово.

Последнее слово у матушки действительно было последним. В нём слышался такой железный скрежет, что спорить дальше было бессмысленно

Пикник умер. Да здравствует гостиная, пяльцы и разговоры о погоде. Я легла спать в состоянии лёгкого философского поражения, то есть лежала, смотрела в темноту и думала, что в моей новой жизни даже прогулка к прудам требует материнского благословения.

Утром выяснилось, что я недооценила Арчибальда Хейра. Он очаровал матушку за завтраком.

Сначала он заметил, что леди Эмма, должно