слишком избалованная, она приплатила какой-то женщине, чтобы та сделала это за неё… Ещё одно показательное шоу о том, как кто-то не умеет отвечать за свои поступки…

Но мне пофиг… Сейчас Даня сидит рядом со мной в библиотеке, его рука лежит на моей коленке. Он что-то записывает в тетрадь, сосредоточенно хмуря брови, а я ловлю себя на мысли, что просто любуюсь им… Его профиль, линия подбородка, взмах ресниц — всё это до боли знакомо и до безумия дорого сердцу...

— О чём задумалась? — шепчет он, не отрываясь от конспекта.

— Ни о чём, — улыбаюсь я. — Просто… Всё так сильно изменилось…

Он поднимает на меня глаза, и в его взгляде вспыхивает тепло. Он сжимает мою руку, и этого прикосновения хватает, чтобы весь мир снова стал правильным.

— В лучшую сторону, согласись?

— Разумеется…

Я встаю, подхожу к Дане, обнимаю его за шею и целую, просто потому, что хочу. Потому что могу. Потому что это моё право. За спиной раздаются перешёптывания, но я не обращаю на них внимания. Пусть говорят. Пусть смотрят. Мне больше не нужно оправдываться или защищаться.

После пар мы идём в бассейн. Даня настаивает, чтобы я продолжала учиться плавать. Он говорит, что у меня отлично получается, но я всё ещё боюсь глубины, теряю равновесие, начинаю паниковать. Однако сегодня я решаю, что хватит. Я хочу уметь. Хочу чувствовать воду, а не бояться её… Хочу быть с Даней на «одной волне», так сказать…

Он держит меня за руки, ведёт по мелководью, в сотый раз объясняет, как правильно дышать, как двигать ногами. Его голос спокойный, уверенный, и постепенно страх отступает. Я делаю первый самостоятельный гребок, потом второй… и вдруг понимаю, что плыву! Пусть неуклюже, пусть медленно, но я плыву! И дышу… Боже…

— Ви, ты молодец! — кричит Даня, и в его глазах столько гордости, что на душе становится светло.

Я выплываю к бортику, хватаю его за плечи и смеюсь:

— Получилось! У меня получилось! Боже!!!

Он обнимает меня, и мы стоим так, мокрые, счастливые, пока не раздаётся строгий голос охранника:

— Яровой, а я не понял… Это кто с тобой?

Я тут же вжимаю голову в плечи, но Даня не теряется.

— Это Вика Зуева, она здесь учится. Малыгин дал добро на тренировки.

— Точно дал?

— Ну, спросите у него…

— Ладно, не шалите только, — ворчит он и уходит, а я как застыла у Дани на руках, так и не шевелюсь, слыша его ржач.

— Не шалите только, ахахахха, — продолжает он, уткнувшись лбом в моё плечо…

— Боже, я так испугалась… Малыгин правда знает?

— Нет, он не станет у него спрашивать… А если и станет, он меня поддержит, не переживай… Продолжим?

— Угу… Давай…

— Ты делаешь успехи… — с хитрецой говорит он, сжимая мою талию.

— Яровой, нам сказали не шалить…

— А я тот ещё шалун… — играет бровями и бесстыдно лапает меня за жопу прямо в воде.

— Это точно…

Мы целуемся, но всякими безобразиями, конечно, здесь не занимаемся… Хватило мне потери девственности в раздевалке…

Пока что мы с Даней живём у его родителей… Он предлагал снять своё, но я пока хочу научиться быту у мамы Миланы, потому что раньше я толком ничего не готовила даже… Сейчас в таком изобилии продуктов теряюсь… А она так много мне показывает…

Моя мама тем временем делает вид, что меня вообще не существует… В универе сторонится… Её лицо постоянно накрыто холодной маской для меня.

Она не спрашивает, как я себя чувствую, не интересуется, чего я хочу и где я вообще была... Всё, что между нами произошло, висит тяжёлой немой стеной. Всё это разорвало что-то важное, и склеить уже не получится…

На следующий день ранним утром ещё перед первой парой я захожу в подсобку, где мама хранит инвентарь… На крючке висит её фартук. И я кладу внутрь деньги, что я заработала рисованием…

Я ведь продала столько новых картин, нарисованных масляными красками… Их так охотно разбирали… Виды солнечного Краснодара… Тут точно хватит на пару недель… И только одну картину я оставила… Ту самую, которую сейчас ставлю на полку для мамы…

А рядом с ней кладу записку:

«Мама, я пытаюсь найти себя… Прости, если я тебя разочаровала... Эту картину я не стала продавать… Она нарисована в честь тебя. Это мама медведица и её медвежонок в зимнюю стужу… Она закрывает его собой от метели… Быть может, это о чём-то тебе скажет… Я люблю тебя. Будь счастлива. Твоя Ви».

Бросаю последний взгляд на картину, которая ещё вчера вызывала у меня столько эмоций и слёз… И улыбаюсь…

Выхожу оттуда, закрываю дверь. В груди пусто, но не больно. Я отпускаю. Отпускаю её, отпускаю обиду, отпускаю прошлое…

А вечером Даня, как всегда, ждёт меня у выхода… Он берёт меня за руку, целует в макушку, и мы едем домой…

К маме Милане, которая так ждёт нас, к дяде Гордею, к его замечательной семье… И мне больше правда ничего не надо для счастья…

Эпилог

Даниил Яровой

Сейчас наша жизнь кажется мне удивительно цельной, будто все кусочки мозаики наконец сложились в единую картину…

Мы живём в съёмной квартире — нашей первой общей территории. Выбирать её помогали батя с Егором… Ви тоже принимала участие… Но она такая скромная у меня, что ей всё нравилось… Всё, что мы смотрели… Но остановились мы на этом варианте. Сделали под себя… Здесь всё говорит о нас двоих: её мольберт у окна, залитого дневным светом, часть моих кубков, которые я уже успел заработать за время, пока мы живём тут, разбросанные по столу эскизы Ви и мои тренировочные планы… По вечерам мы сидим на диване, заваленном книгами и набросками, пьём чай и обсуждаем прошедший день… Иногда молчим, просто слушая дождь за окном, и в этом молчании столько тепла, что словами не передать…

А ночью… Ночью мы делимся друг с другом эмоциями. Я раньше никогда не думал, что жить с человеком там, где вы только вдвоем настолько бомбически офигенно… Ходить голыми круглыми сутками, вытворять всякое… Ебаться, где приспичит… Это просто рай на самом деле… Быть взрослыми…

Ви расцвела в универе… Она не просто учится — живёт искусством. Её работы всё чаще отбирают для факультетских выставок, а недавно одну картину включили в городскую экспозицию… Я прихожу на каждую её выставку, стою перед её полотнами и поражаюсь её таланту… Ведь я же его сразу заметил… Странно, что её