стиле неоготики, с островерхими крышами и стрельчатыми окнами — родовое гнездо Зотовых, «Вороново». Всё это воспринималось как декорации к чужому спектаклю.

Машина не доехала до парадных дверей. Резко остановилась на гравийной площадке у бокового входа. Двери распахнулись. Холодный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не освежал, а обжигал лёгкие.

Я попытался вылезти сам, но ноги подкосились. Кто-то сильный и безликий подхватил меня под мышки. Голоса вокруг звучали приглушённо, как из-под толстого слоя ваты: «Аккуратнее… Носилки!.. Где лекари?..»

Меня переложили на что-то жёсткое. Носилки. Потолок с лепниной поплыл над головой, закружился. Я видел ярко освещённый вход, потом полумрак длинного коридора, пахнущий воском, старым деревом и… травами. Резкий, горький, знакомый запах целебных и магических трав.

Боль стала всеобъемлющей. Она была не в конкретном месте. Она присутствовала везде. В каждой клетке. Пульсировала, росла, накатывала волнами. Сквозь этот болевой шум начали пробиваться другие звуки. Не настоящие. Внутренние.

Шёпот.

Сначала тихий, едва уловимый, будто кто-то шепчет на устаревшем, забытом языке в соседней комнате. Потом громче. Не один голос, а множество. Десятки, сотни шёпчущих, бормочущих, поющих что-то на незнакомом наречии голосов. Они звучали у меня в голове, заполняя всё пространство мысли.

Я не мог разобрать слов, но интонации были разными: одни — печальные и протяжные, другие — злые, шипящие, третьи — бесстрастные, как диктовка. Это были не галлюцинации в привычном смысле. Скорее похоже на то, как если бы я внезапно начал слышать эхо всех слов, когда-либо произнесённых в этих стенах, или шёпот самой земли, камней, деревьев вокруг поместья.

И внутри, в центре груди, там, где должно быть сердце, формировалось нечто. Не боль, а ОЩУЩЕНИЕ. Огромный, плотный, невероятно тяжёлый шар из сжатой, дикой, неконтролируемой энергии. Он пульсировал в такт моему сердечному ритму, но с каждым ударом становился больше, горячее, нестерпимее. Он рвался наружу.

Мне казалось, ещё немного — и моя грудная клетка не выдержит, разойдётся по швам, и из меня вырвется… что-то. Что-то, что уничтожит всё вокруг и меня в первую очередь.

Меня несли вглубь дома, потом, по ощущениям, куда-то вниз. Свет сменился на приглушённый, идущий от магических светильников, закреплённых на стенах.

Иногда мелькали лица — суровые, сосредоточенные лица лекарей в тёмно-зелёных одеждах. Они о чем-то переговаривались, руки их светились диагностическими чарами, но прикосновения были как уколы раскалёнными иглами.

И сквозь весь этот хаос боли, шёпота и нарастающей внутренней бури, я услышал Его. Голос. Не шёпот, а РЁВ. Рёв, перекрывший всё.

— ДЕРЖИСЬ, ВНУК!

Это был голос бабушки. Александры Михайловны. Но не тот, что я слышал по телефону. Это был голос, вложивший в себя всю силу её воли, всю мощь её собственного недюжинного магического дара. Он пробился сквозь стены, сквозь боль, сквозь бред, как луч прожектора сквозь туман.

Затем появилась и она сама. Её стройная фигура в чёрном, строгом платье возникла в конце коридора, куда меня несли. Она шла навстречу быстрым, не по годам энергичным шагом. Её лицо, благодаря магии и усилиям современной медицины сохранившее красоту, было искажено не страхом, а яростной, хищной решимостью. Её глаза, маленькие, острые, как у совы, горели холодным серым пламенем.

— ТВОЁ ТЕЛО ПЕРЕСТРАИВАЕТСЯ! — её слова врезались в сознание, как гвозди. — ТЫ СТАНОВИШЬСЯ НА СТАДИЮ ПРЕОДОЛЕНИЯ!

Преодоление. Термин, который я знал лишь в теории, и к которому должен стремиться любой ставший на путь одаренного. Критический, смертельно опасный порог в развитии мага. Момент, когда латентный, спящий дар, пробудившись от мощнейшего стресса — часто околосмертного опыта — начинает перестраивать тело и душу носителя, чтобы выйти на новый уровень.

До инициации — редчайший случай, выжить во время которого шансов практически нет. Эти «счастливчики» сгорают. Сходят с ума. Лопаются, как перезрелые плоды. Если это происходит до того, как ты стал магом.

— ТЫ ПРОШЁЛ ЕЁ БЕЗ ПОМОЩИ АРТЕФАКТОВ! — продолжала орать бабушка, поравнявшись с носилками и неотрывно глядя на меня. Её взгляд был как физический удар. — БЕЗ ПОМОЩИ НАСТАВНИКА! СКВОЗЬ СМЕРТЬ И БОЛЬ! И ТОЛЬКО ОТ ТЕБЯ ЗАВИСИТ, КАКОЙ СИЛЫ МАГОМ ТЫ СТАНЕШЬ!

Её слова не утешали. Они вселяли чистый, животный ужас. От меня зависело? Я же ничего не контролировал! Во мне взрывалась вселенная боли, и я был просто её эпицентром!

— БОРИСЬ! — закричала она в самое мое лицо, и слюна брызнула с её губ. — НЕ ДАЙ СЕБЕ СДОХНУТЬ! СОБЕРИ ВОЛЮ В КУЛАК И ВОЗЬМИ ПОД КОНТРОЛЬ ТО, ЧТО ТЕБЕ ДАНО! ИНАЧЕ ТЫ УМРЁШЬ! Я НЕ ДОПУЩУ, ЧТОБЫ МОЙ ВНУК ИЗДОХ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ СОБАКА! БОРИСЬ! ПОКАЖИ, ЧТО ТЫ ДОСТОИН НАШЕЙ ФАМИЛИИ!!!

И последний крик, прозвучавший уже когда меня заносили в какую-то круглую, прохладную комнату с каменными стенами, был самым страшным:

— ТЫ — РОМАНОВ. НО ТЫ И ЗОТОВ! ТЫ ВЫЖИВЕШЬ!

Дверь захлопнулась. Шум, голоса, её крик — всё это осталось снаружи. Внутри был только я, каменный стол в центре, тусклый свет и тот всепоглощающий, пульсирующий ад внутри меня.

«Сдохнуть». Да, больше всего на свете сейчас хотелось именно этого. Чтобы все прекратилось. Чтобы изнуряющая боль, раздражающий шёпот, этот разрывающий меня изнутри шар — всё это, наконец, стихло, исчезло. Смерть казалась милосердным избавлением.

Но её слова… «Ты — Зотов». Проклятие. Приговор. Или надежда?

Я сжал зубы так, что хрустнула эмаль. Из горла вырвался не крик, а животный, рычащий стон. Я попытался отрешиться. Не от боли — это было невозможно. А от всего остального. От страха. От усталости. От желания сдаться. Я представил свою волю не как абстракцию, а как физический объект. Холодный, стальной шар. Шар, который нужно вогнать в тот самый, горячий, бушующий сгусток энергии в груди.

Я пытался дышать, но дыхание срывалось. Я пытался сосредоточиться на чём-то внешнем — на холодной поверхности камня под спиной, на запахе сырости и полыни в воздухе, на слабом мерцании светящегося мха в щелях между плитами. Но внутренняя буря была сильнее.

Шар энергии внутри пульсировал, рос, его границы расползались, угрожая поглотить всё. Шёпот в голове становился навязчивым, превращался в гул, в пронзительный визг. Я чувствовал, как по коже ползут мурашки, но на самом деле это были крошечные разряды магии, прорывающиеся наружу.

«Борись». Бабушкин голос звучал теперь уже внутри меня, настойчиво повторяя её приказ.

Я собрал всё. Всю злость на отца. Весь страх от крушения. Всю ярость от пальцев Софии на своей шее. Всю боль от потерянных в том аду людей. Всю странную, тёплую нежность к Нике, которую пока боялся признать. Всю ненависть к собственной слабости. Я