слаще дыхания вместе. Пусть совсем без кислорода, зато настолько горячее, что можно плавить Вселенную. А когда Джина сверху – целовать её маленькую, идеальной формы грудь и губы… Впиваться в губы, но не дышать, а связываться, как навсегда, глядя в глаза. Потом прижимать к себе, худенькую, нежную, любимую… Слыша её сердце и путая со своим и тому радуясь… Быть в ней настолько, насколько это возможно, и рычать вместе… Или это дыхание такое? И стонать… Кричать потом…

Вместе.

А потом хотеть курить очень, но выходить из номера вниз, через дверь, справа от входа, где специальная урна и пошлый указатель на стене, не хочется, а Джина дурачится и не позволяет, и тогда не курить, а целовать и целовать, потому что курить не хочется снова, зато невозможно оторваться от женщины, которая идеал стремления к тебе, как ты – идеал стремления к ней.

Целовать…

До головокружения любить и слышать стоны, и ногти в плечах глубоко – наслаждение… Любить.

Потом выйти из ванной, найти её на балконе, в простыне не обёрнутой, а накинутой на плечи, как одеяло, которого нет, потому что жарко ночью, Крым, даже у воды жарко, а у них вообще огненно, стоящей на его спальнике, который сегодня не пригодится, смотрящей на море, которое давно не в сумерках, а во тьме, встать рядом, чувствуя, как она делится и одеялом, которое простыня, и своим теплом, которое счастье, обнять её, прижать, такую красивую, стройную, желанную, очень маленькую рядом с ним, но без неё – пустота… Обнимать и молчать, вместе глядя на тьму, которой стало море. И улыбаться. Улыбаться, не глядя на неё, но зная, что она улыбается тебе. И замереть, переживая упоительный, совершенно невозможный эмоциональный взрыв, от её слов:

– Мне понравилось то знание, которое ты назвал, потому что оно – главное. И теперь я знаю…

– Теперь и я знаю…

Сказали.

Сказали одновременно. Слившись так, что не расколоть. Обволакивая друг друга полностью и зная, что никто из них больше не один.

прошлой ночью

Купаться без него Джина не стала. Сидела на берегу, курила, смотрела на море и ждала. И этот жест, простой по сути, но важный безмерно и показательный, зацепил Чащина.

Она ждёт.

Он подошёл, уселся рядом и тихо поинтересовался:

– Как вода?

– Ещё не знаю, но думаю, что поздно вечером будет совсем хорошая. – Джина помолчала и, глядя на море, спросила: – Сходим?

– Когда стемнеет?

– Когда совсем стемнеет, – уточнила девушка. И едва заметно кивнула в дальний левый конец пляжа, где он переходил в скалы и куда по ночам никто не забредал. – Туда.

Указание на безлюдное место послужило намёком на то, что с собой они возьмут только полотенца. Чащин почувствовал лёгкое волнение.

– Обязательно сходим.

– Ты пообещал. – Она наклонила голову и посмотрела на него без улыбки.

– Я не забуду.

– Договор, Флекс.

– Договор, Джина.

Они рассмеялись и отправились купаться в компании таких же любителей поздних морских заплывов, благо их было немного – ближе к вечеру, когда крымская жара превращалась в приятное крымское тепло, желание купаться у народа пропадало. Повалялись на медленно остывающих камнях, снова поплавали и только потом направились к парковке. Феликс нёс полотенце, а девушка – купальник, который сняла, чтобы переодеться в длинную, до середины бёдер, белую футболку.

Только в неё.

– Поужинаем у Сергея?

– Давай, – согласился Чащин. – Поедим, переоденемся…

– Зачем переодеваться? – удивилась девушка.

– Не хочу тащить с собой мокрые шорты.

– Какой же ты хороший, – рассмеялась Джина.

Феликс же почувствовал себя болваном.

– Переодеваться я буду сейчас – к ужину. Так что подожди здесь. – Девушка подмигнула ему и направилась к «Bronco».

«Интересно, сколько я ещё продержусь?»

Чащин понимал, что ведёт себя как идиот: спать с красивой женщиной, обнимать её, чувствовать её тепло и… И ничего более. И это при том, что Джина, совершенно очевидно, была не против, ведь её намёки, которые Феликс прекрасно считывал, становились всё более прозрачными. И это при том, что любой мужик на его месте с радостью воспользовался бы ситуацией «я ничего не помню», которая гарантировала ему железную отмазку на тот случай, если в вернувшейся памяти окажутся жена, трое детей и квартира в ипотеку. Ну, хорошо, не любой мужик, но многие. А вот Чащина амнезия сдерживала. А может, не она, а то неуловимое чувство, зародившееся на бензоколонке, когда к нему подошла испуганная девушка…

– Флекс, у меня проблема.

Чащин тряхнул головой и посмотрел на испуганную девушку. Джина не подошла к нему, а подбежала и остановилась в шаге, нервно тиская в руках рюкзак. Глаза распахнуты, губы подрагивают, голос дрожит.

«Похоже, я не просто так вспомнил нашу встречу на бензоколонке…»

– Что случилось?

– У меня большая проблема. – Её стала бить крупная дрожь.

– Это я уже понял. – Феликс сделал полшага и положил руку девушке на плечо. – Что случилось?

– Тут… Я… Я не знаю, как начать.

– Начни с того, что кажется главным, – предложил Чащин.

– Главное в том… В общем… В общем… Я тебе не говорила, но у меня есть… Вот.

Она показала Феликсу распахнутый рюкзак, и он увидел среди вещей пистолет. Тот самый ПБ, только на этот раз с навинченным глушителем.

– Так. – Чащин показал, что рюкзак нужно закрыть, и вопросительно поднял брови.

– Долго рассказывать, но я расскажу. Только чучуть позже, хорошо? – Её по-прежнему била дрожь, теперь ему не казалось, теперь он знал точно – потому что продолжал держать Джину за плечо. – Когда ты скажешь, что делать. Сейчас это важнее всего.

– Пистолет зарегистрирован?

– Нет, конечно.

Чащин открыл фургон, жестом велел девушке войти в него, закрыл за собой дверь, включил свет и достал оружие, держа его через бумажное полотенце.

– Да, не зарегистрирован, ПБ частным лицам вряд ли позволят приобрести.

– Что приобрести? – не поняла Джина.

– ПБ – пистолет бесшумный, предназначенный для сотрудников специальных подразделений. Откуда он у тебя?

– Я ведь сказала, что расскажу!

Перепуганная девушка пребывала на грани нервного срыва, поэтому Чащин не стал давить. Молча поднёс пистолет к лицу, понюхал и вздохнул:

– Из него стреляли. И не так давно.

– Да. К сожалению. Не я.

– Не ты «к сожалению»?

– Нет, стреляли, к сожалению. Но стреляла не я.

– А кто?

– Я не знаю, – плачущим голосом рассказала Джина. – Когда мы приехали, я спрятала его в скалах, нашла хорошее место для тайника и думаю… Думала, что меня никто не видел. Но, наверное, кто-то видел, потому что кто-то из него стрелял, а потом подложил мне в