— Вот как? — Рубинштейн с надеждой подался вперед.

— И все же — пусть, — не оправдал ожиданий Рубинштейна Великий князь. — Если Винокуров будет исполнять свои опусы там, в кружке Балакирева, нам же легче. Меньше кривотолков, меньше косых взглядов на приемах. Но те две песни — патриотические песни. Их можно назвать отдельным жанром, чтобы ни у кого дурных мыслей не было. И против них я ничего не имею.

Рубинштейн поднялся, понимая, что разговор окончен.

— Я подготовлю зал, ваше высочество. Можете не сомневаться.

Константин Николаевич кивнул, уже снова углубляясь в бумаги. У дверей Рубинштейн на мгновение задержался, бросил взгляд на модель фрегата и вышел.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Из участка я вернулся уже затемно. Дома пахло ужином и чем-то сладким — кажется, выпечкой. Я снял пальто, прошёл в гостиную. Девушки сидели на диване, листали какой-то журнал и тихо переговаривались. Увидев меня, Аня отложила чтение.

— Всё? — спросила она.

— Мне пообещали, что дело будет передано в суд. А может, уже там.

— Вот и славно, — кивнула Настя. — А то ходит всякий…

Я опустился в кресло напротив. За окном пошел снег, в комнате было тепло, уютно — тот редкий час, когда никуда не надо спешить.

— Может, прогуляемся? — предложил я. — Вечер тихий, мороз несильный. По набережной пройдёмся, воздухом подышим.

Настя подняла на меня глаза и виновато улыбнулась:

— Роман, ты забыл? Мы же сегодня к Хомякову обещали.

— Хомякову? — переспросил я. И тут же вспомнил: салон, молодой поэт в синем сюртуке, его шутливый пальчик, которым он мне грозил. Обещал ведь. На приёме у Елены Павловны, при свидетелях. Я даже дату назначил — сегодня.

— Чёрт, — сказал я искренне.

— Вот и чёрт, — развела руками Настя. — А времени на сборы почти не осталось.

Я взглянул на каминные часы. Половина седьмого. Действительно — если ехать через центр, то к семи только-только поспеем. А им ещё переодеться.

— Может, ну его? — спросил я без особой надежды. — Скажемся больными.

— Ты слово дал, — напомнила Аня спокойно. — Он нас ждёт.

Я вздохнул. Вот как выходит: обещание, данное впопыхах, чтобы отвязаться от настойчивого собеседника, аукается теперь необходимостью провести вечер в компании человека, который не вызвал у меня ни малейшего интереса. Поэт. Что я о нём знал? Фамилию — Хомяков. Имя-отчество — Георгий Васильевич. Возраст — чуть старше меня. Род занятий — стихотворство. Вот, пожалуй, и всё. На приёме он показался мне говорливым, самоуверенным и слегка навязчивым — но ровно настолько, насколько бывает навязчив любой молодой человек, пытающийся обратить на себя внимание. Ни таланта, ни глубины я за ним тогда не разглядел. Возможно, ошибся. Возможно, сегодняшний вечер откроет мне нового Хомякова — глубокого, тонкого, ироничного.

Девушки ушли одеваться, а я остался в кресле, перебирая в уме подробности того разговора. Почему я вообще согласился? Ах да — неловкость. Он так искренне огорчался, что я не пришёл в прошлый раз, так укоризненно грозил пальцем, что отказать на месте было неудобно. И Григорович стоял рядом, тоже ждал объяснений. Я пообещал обоим. Григоровича я навестил — и, к слову, не пожалел. Дмитрий Васильевич оказался человеком умным, внимательным и неожиданно практичным: его интересовали не стихи, не салонные сплетни, а жизнь крестьян в моём имении. Мы проговорили часа два. Он даже собрался приехать весной — писать повесть о том, что русская деревня бывает иной.

Хомяков же… Я попытался вспомнить хоть одно его стихотворение, которое слышал в салоне. Не вышло. Кажется, он читал что-то о звёздах и очах — всё, что полагается молодому поэту, но память не удержала ни строчки. И это было дурным знаком.

Через полчаса мы вышли. Мороз и впрямь был мягким — не щипал щёки, не забирался под воротник. Аня взяла меня под руку слева, Настя — справа, и мы двинулись по тротуару к экипажу. Снег лежал ровным слоем, заглушал звуки, делал улицу какой-то приглушённой, почти домашней.

— О чём он вообще пишет? — спросила Настя, когда мы уселись. — Я его на приёме слушала, но, честно говоря, не поняла.

— О высоком, — предположил я. — О луне, о розах, о страданиях души. О том, что поэта никто не понимает.

— Тебе он не понравился, — заметила Аня и чуть улыбнулась.

— Я его не знаю. Может, после сегодняшнего вечера я изменю свое мнение.

Настя фыркнула. Она тоже, видимо, не ждала от визита ничего особенно приятного.

Хомяков жил на Литейной, в доходном доме средней руки — не бедствовал, но и не шиковал. Подъезд был чистый, лестница освещена масляными лампами. Мы поднялись на третий этаж, я дёрнул шнурок звонка. Дверь открыл слуга — пожилой, в потёртой ливрее — и проводил нас в гостиную.

Комната была обставлена с претензией. Книжные шкафы во всю стену, бюст Пушкина на консоли, на стенах — гравюры с видами Рима и Венеции. В углу стоял рояль, на нём — раскрытые ноты. Свечей зажжено много, но свет они давали неровный, дёрганый. Я сразу отметил два кресла с продавленной обивкой — видимо, хозяин принимал гостей часто, а мебель обновить ещё не успел.

Сам Георгий Васильевич вышел нам навстречу почти сразу. На этот раз он был в домашнем сюртуке, без трости, но с тем же уверенным выражением лица. Руки раскинул, будто встречал родных.

— Роман Сергеевич! — воскликнул он. — Как я рад, что вы не забыли!

— Я же обещал, — сказал я, пожимая его ладонь. Рука у него была влажная, мягкая — не привык к физическому труду.

— Обещать-то обещали, да только обещать у нас все горазды, — Хомяков многозначительно поднял палец. — А вы пришли. Уже одно это делает вам честь.

Он проводил нас в гостиную и усадил. Аня и Настя сели на диван, я — в кресло, которое оказалось неудобным: подушка просела, пружина упиралась в попу. Хомяков устроился напротив, закинул ногу на ногу и оглядел нас с видом радушного хозяина. Слуга принёс чай и блюдо с сухим печеньем. Я заметил, что чашки были разномастными — видимо, сервиз целиком не сохранился. Мелочь, но для Петербурга показательная: достаток есть, а холостяцкого быта не скрыть.

— Ну-с,