— Давай-ка спину, — сказал я Насте.

Она покосилась на меня — в глазах мелькнуло сомнение — но потом кивнула. Повернулась, чуть опустила простыню, открыв плечи и верхнюю часть спины. Я начал парить — сначала тихо, почти не прикасаясь, просто гоняя горячий воздух. Листья взлетали и опускались, как мягкие ладони. Мышцы у нее под лопатками были зажаты, словно струны. Я прошелся вдоль позвоночника, и она медленно, будто нехотя, опустила плечи.

— Легче, — попросила она негромко.

— Как скажешь.

Я парил ее, и постепенно смущение уходило — из плеч, из дыхания, из того, как она перестала перебирать пальцами край простыни. Потом она повернулась:

— Теперь ты.

Я лег на полок. Настя взяла веник — неловко, перехватила рукоять. Первый взмах вышел слабым, листья только скользнули по воздуху, но потом она приноровилась. Дубовый лист прошелся по лопаткам, по пояснице — сильно, но не больно. Я закрыл глаза и слушал, как она дышит надо мной. Дыхание было ровным, сосредоточенным.

— Аня, — позвал я, не поднимая головы. — Ты что же, так и будешь в углу сидеть?

— Я отсюда все вижу, — сказала она, и я услышал улыбку в голосе.

— Иди к нам.

Она поднялась — я слышал по шороху простыни — и села рядом. Потом взяла ковш и полила на камни. Пар пошел гуще, обнял нас со всех сторон. Я перевернулся на спину. Аня протянула мне полотенце, смоченное прохладной водой, и я положил его на лоб. Настя присела рядом, уже не прикрываясь, словно жар растопил последний слой условностей.

Мне вспомнилась проведенная с девушками ночь. В первый раз у них тоже было смущение и испуг, но потом он прошел. Однако ощущения сейчас были совсем иными, чем в полумраке комнаты, где ощущался жар возбужденных тел. Здесь — другое. Здесь было тепло и спокойно, и не нужно было никуда спешить. Мы сидели втроем, дышали одним воздухом, и между нами не осталось ничего, кроме пара и тишины. Потом Настя толкнула меня локтем:

— Подвинься, все место занял.

Я подвинулся. Она легла рядом, положив голову на скрещенные руки. Аня взяла ковш и снова плеснула на камни, и горячее облако накрыло нас с головой. Через минуту уже она заработала веником, охаживая нас с Настей. Все-таки хорошо, что я решился позвать их в нумерной зал. Так гораздо приятнее, чем в общем мужском зале париться с незнакомцами.

* * *

Петербург. Квартира Милашина

В воскресенье утром Иван Сергеевич проснулся с тяжелой, будто чугунной, головой. Еще не открыв глаз, он вспомнил вчерашний разговор в полицейском участке — и поморщился, точно хлебнул уксуса. Околоточный надзиратель, пыхтя и помешивая ложечкой в жестяной кружке, объявил ему: дело о клевете передано в суд. Это означало, что теперь не избежать ни разбирательства, ни приговора. Приговор же, Милашин понимал это отчетливо, будет не в его пользу. Показания сестер Скородубовых сходились, свидетели подтверждали факт распространения порочащих сведений, а его собственная попытка выставить Винокурова негодяем провалилась с треском. Суд назначит штраф — это в лучшем случае. В худшем — добавится еще и пятно на формуляре, с которым дипломату останется лишь проститься со службой. Милашин сел на кровати, не зажигая свечи. В комнате было серо от раннего зимнего утра. Он не звал слугу, не шел умываться — сидел и перебирал в уме обрывки вчерашнего.

Надзиратель, отхлебнув чаю, бросил тогда между делом: «И отец девиц вам не верит, господин Милашин. Телеграмма от него пришла — во всем разобрался». Вот что жгло больше всего. Иван ставил на старика Скородубова как на последнюю фигуру, способную разрушить планы Винокурова. И вот — не поверил. Значит, и Анна не поверит. Никто не поверит. Его попытка спасти девушку от шантажиста обернулась тем, что шантажистом теперь выглядит он сам.

Иван встал, прошелся по ковру босиком, не чувствуя холода. Что делать? Ждать суда, который гарантированно осудит его — значит поставить на себе крест. Можно попытаться договориться с Винокуровым, чтобы тот отозвал заявление. Эта мысль заставила мужчину скрипнуть зубами. Договариваться с этим выскочкой? С человеком, который нагло поселился в одном доме с Анной, водит ее под руку, пользуется ее доверием? Гордость восставала. Но разум нашептывал: иного выхода нет. Или — смириться и потерять все. Милашин сжал виски руками. Допустить, чтобы Анна осталась во власти шантажиста, в существование которого он сам уже почти не верил… Он гнал от себя эту мысль. Нет, Винокуров — непременно дурной человек. Иначе все, что сделал Иван, оказывалось ошибкой. Ошибкой из ревности и глупости. От этого хотелось выть.

Он оделся медленно, застегнул сюртук через пуговицу, поправил воротник. Решение пришло, когда он стоял у окна, глядя на редких прохожих. Следовало еще раз попытаться поговорить с Анной. Не с Винокуровым — с ней. Объяснить, что двигало им с самого начала: не злоба, не корысть, а любовь. Искренняя, отчаянная любовь, которая заставила его увидеть угрозу там, где, возможно, ее не было. Если Анна поймет — может быть, она смягчится. Может быть, даже убедит сестру и Романа забрать заявление. Это был зыбкий, почти призрачный шанс, но другого Милашин найти не мог.

Он вызвал слугу, велел немедленно бежать к сыщику, которого нанял еще на прошлой неделе — следить за Винокуровым и девушками. Приказал узнать, где сейчас Анна и можно ли встретиться с ней без помех. Слуга ушел, а Иван остался в кабинете — ходил из угла в угол, переставлял без надобности чернильницу, поправлял стопку бумаг. Час ожидания растянулся в вечность. Когда дверь наконец отворилась, Милашин почти выхватил записку из рук запыхавшегося слуги.

Пробежав ее глазами, Иван сначала не поверил. «Винокуров и обе девицы направились в Туляковские бани. Заняли нумерной зал. Находятся там с десяти часов утра».

Нумерной зал. Семейный зал, где парятся вместе — мужчины и женщины. Милашин медленно опустил записку. В голове зашумело, точно ударили в колокол. Винокуров и сестры — в общей бане. Голые. Он удерживал перед глазами одну картину: Анна, распущенные волосы, пар, и рядом — этот проходимец. И Настя, которую Винокуров даже еще не взял в жены. Все втроем. Роман устроил разврат — под носом у всего Петербурга, в нескольких кварталах от приличных домов. Устроил сводню из дворянских дочерей. И Анна согласилась. Сама пошла.

Ревность ударила Ивану в голову, перехватила дыхание. Пальцы сжались, смяв записку