крепче, чем я рассчитывал — но хотя бы подарки родным через отца передать был обязан. Сделаю перевод, а там отец пусть сам выберет, кому что подарить: уж он-то лучше меня понимает, у кого из родных в чем интерес.

Передав девушкам часть денег, я оделся, позавтракал на скорую руку и вышел. Тихона брать не стал — банк располагался на Невском, в двадцати минутах ходьбы, а мороз стоял терпимый.

Санкт-Петербургский частный коммерческий банк помещался в доме купца Яковлева, на углу Невского и Малой Морской. Внутри — мраморная лестница, дубовые двери с медными ручками, конторка за высокой перегородкой. Пахло сургучом и нагретым металлом.

Я прошел к окошку, назвал фамилию. Клерк, пожилой немец с аккуратными бакенбардами, сверился с книгой и подтвердил, что счет на мое имя никуда не делся и даже на нем лежит довольно внушительная сумма. Последнее меня удивило, но разобраться я решил уже после того, как завершу запланированные дела. Я выложил двести рублей ассигнациями и попросил зачислить их на счет, а затем всю сумму перевести в отделение Государственного банка, на имя Сергея Александровича Винокурова. Клерк записал, взял деньги, выдал квитанцию. Кроме того я добавил еще триста рублей сверху уже просто положив для сохранности.

И только разобравшись с этими делами, я поинтересовался — откуда взялись новые суммы.

— Перевод был осуществлен от господина Кряжина, — приятно удивил меня клерк.

Неужто Дмитрий Борисович сумел еще с кем-то заключить сделку на продажу лицензии? А что с моими последними новшествами, которые я передал ему на патентирование?

— На ваше имя от господина Кряжина имеется письмо. Если желаете ознакомиться, то прошу в переговорную, — сказал мне служащий банка, услышав мои мысли вслух.

Я тут же согласился.

Он протянул мне плотный конверт из желтоватой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском — буква «К» в виньетке — и провел меня в небольшую комнатку со столом посередине и двумя стульями-креслами. Присев на один из них, я вскрыл конверт и развернул лист, исписанный убористым, чуть наклонным почерком.

'Милостивый сударь Роман Сергеевич!

Спешу обрадовать Вас: патенты на скрепки, зажимы для бумаг и пишущий инструмент с шариком — так я поименовал Вашу ручку в описании — получены. Английский департамент сработал хоть и с небольшими задержками, но без активного сопротивления. Все три патента оформлены на Ваше имя, гербовые пошлины уплачены, копии свидетельств при сем прилагаю.

Далее — о деле, которое я взял на себя смелость решить, не дожидаясь Вашего ответа и помня нашу договоренность. Нашелся покупатель лицензии на производство всей канцелярской тройки: контора Джона Диккенсона весьма заинтересовалась Вашим изобретением и решила расширить свой ассортимент. Так же я веду переговоры с другой, даже более весомой, мануфактурой — Ватерлоу и Сыновья. Они занимаются в основном печатью бланков, марок и титульных листов к книгам, но желают зайти и на другие рынки канцелярской продукции. Поэтому конторе Диккенсона я на свой страх и риск не стал продавать исключительную лицензию. Ваш процент с продаж — один к десяти от оптовой цены, отчетность ежемесячная, право расторжения при нарушении. Первое отчисление — тысяча восемьдесят рублей ассигнациями. Напоминаю, что согласно нашей договоренности, половина средств идет мне, как вашему представителю…

На этих словах я задумался. Не припомню, чтобы мы договаривались на пятьдесят процентов. Вроде меньше было? Черт его знает, давно наш разговор был, а письменного подтверждения у меня сейчас на руках не имеется. Но даже так — все равно без Кряжина и этих денег мне не видеть. Потому я продолжил читать письмо.

Вторая половина уже переведена на Ваш счет в банке. Сумма подтверждена приходным ордером, который Вы найдете в конверте.

Понимаю, что пятьсот сорок — не те деньги, что Вы получили за генеральную лицензию на унитазы, однако дозволю себе напомнить: та сделка была разовой — мы продали генеральную лицензию, да и скажу прямо — пока эти унитазы не вошли в широкий обиход среди европейкой знати. Потому в ближайшее время вряд ли там стоит ждать новых отчислений. Канцелярия же товар расходный: скрепки будут покупать пачками, зажимы — дюжинами, ручки будут расходиться поштучно, но каждый день. Через месяц ждите новое отчисление, и я почти уверен, что оно окажется больше первого, едва покупатели распробуют новинку.

И последнее. Игорь Вишнев, мой помощник, наконец добрался до меня. Ваши бумаги он все довез и теперь рвется в бой.

Засим остаюсь Ваш верный поверенный в делах, Д. Б. Кряжин'.

Я сложил письмо и убрал в портфель вместе с копиями патентов и приходным ордером. Пятьсот сорок рублей — меньше, чем в прошлый раз, но Кряжин прав: унитазы — не тот товар, который сейчас массово востребован. Нужно время, пока они войдут в каждый дом и даже квартиру. А канцелярия будет работать как часы: каждый месяц — новое отчисление. Публика еще распробует скрепки, и довольно скоро, этот Диккенсон озолотится, а вместе с ним — и я.

Я подошел к окошку и уточнил у клерка: деньги действительно зачислены — сумма совпала с указанной в письме. Теперь на счету лежало больше полутора тысяч, не считая наличных в кармане. Просто отлично! Я даже начинаю ощущать себя обеспеченным человеком.

Дома меня встретили шумом. Едва я переступил порог, как из гостиной вылетела Настя — в домашнем платье, с распущенными волосами и телеграфным бланком в руке. Аня стояла в дверях комнаты, тоже взволнованная, но, как всегда, более сдержанная.

— Роман! Телеграмма от папá! — Настя буквально сунула листок мне в лицо. — Мы уже прочли, но ты послушай!

Она отступила на шаг, выпрямилась и зачитала вслух — с выражением, как со сцены, хотя голос дрожал от плохо скрываемой радости, перемешанной с негодованием:

— «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец».

Настя опустила бланк и посмотрела на меня горящими глазами.

— Ты понимаешь? Этот подлец Милашин писал нашему отцу! Хотел опорочить тебя в его глазах! Слава богу, папа во всем разобрался!

— Или просто тебе верит больше, чем этому Милашину, — тихо заметила Аня.

Она подошла ближе. В глазах нет улыбки, зато плескается некое глубокое спокойствие, чего я не видел у нее в последние дни.

— Милашин поторопился, — сказала она негромко. — Значит, переживает, что ты сможешь его засудить. Хотел надавить на нас через нашего отца. Такое оставлять без ответа нельзя.

Я взял бланк