войну и общую ситуацию, которые не будут идти вразрез со взглядами правительства Его Величества». И добавлял: «Та свобода самовыражения, что естественна для человека в неофициальном статусе… невозможна ни для одного прямого представителя короны». Ссылаясь на «чуткие и недружелюбные уши» и «злые языки», он извещал герцога: «Через определенные каналы по телеграфу были переданы некоторые разговоры, которые могут быть использованы во вред Вашему Королевскому Высочеству». Завершалось письмо строгим предписанием: «Все мы переживаем времена величайшего напряжения и смертельной опасности, и каждый шаг должен быть выверен с предельной осторожностью»[515]. Этим он ясно давал понять герцогу, что его неосторожная болтовня должна прекратиться.

Монктон тем временем описывал свое пребывание в Португалии как «разительный контраст с Лондоном… здесь горят огни, проходят веселые ужины на выставке в Лиссабоне, еще более веселые вечеринки в Эшториле, а живем мы в загородном доме». Он отзывался о тех, кто его окружал, как о людях «очень услужливых и дружелюбных»[516]. И все же он был в этой стране не ради праздности, а с миссией чрезвычайной важности и деликатности. Как он сам записал, его «глубоко встревожила попытка, предпринятая фалангистами[517], – без сомнения, по наущению стран оси». Он был осведомлен о предполагаемом заговоре против Эдуарда и Уоллис, который он, впрочем, счел «фантастическим». Герцогиня позже, не без драматизма, описывает в своих мемуарах, что «очень серьезный» Монктон передал им: «Британская разведка перехватила сведения о том, что немецкие секретные агенты готовят наше похищение… Уинстон убежден, что Гитлер вполне безумен, и потому в случае успешного вторжения в Британию легко поддастся искушению и попытается вернуть герцога на трон в надежде, что это посеет раздор и смятение в народе и ослабит его волю к сопротивлению».

Уоллис изобразила Монктона истинным патриотом, который сказал о Черчилле: «[он] всегда изобретателен и полон воображения. Он не упускает из виду ни одной возможности, какой бы маловероятной она ни казалась»[518]. Но даже если отбросить ее склонность к драматизации, Монктон и сам понимал: главный риск для герцога и герцогини, остающихся в Европе, в том, что в случае вторжения нацистов в Британию они станут разменной монетой – будь то в попытке возвращения на трон или просто в качестве заложников.

И хотя Монктон не был таким уж аскетом, чтобы не наслаждаться пребыванием в Лиссабоне – его фотографировали у бассейна и с коктейлями, а его биограф лорд Биркенхед писал, как он «с удивлением и почти со стыдом ощущал освобождение»[519], – он был там по делу. Он разыскал Риверу, в чьей благонадежности сомневался, и у них состоялся, по выражению Монктона, «занятный разговор». Чего он не знал, так это того, что внезапное возвращение Риверы в Лиссабон было частью немецкого плана: тот должен был, используя свое влияние на герцога, убедить его остаться в Португалии, подальше от наставлений и приказов британского правительства.

Оба прекрасно знали Эдуарда и потому могли говорить с откровенностью, за которой, впрочем, каждый скрывал свои цели. Адвокат заявил, что не видит причин – по крайней мере, без веских доказательств – почему бы Эдуарду и Уоллис не отправиться на Багамы. «А я-то думал, вы преданы герцогу и хотите уберечь его от опасности», – ответил Ривера. «В этом нет ни малейших сомнений, – ответил Монктон, – но у меня есть долг перед своей страной и ее правительством». Ривера предложил подождать еще десять дней, пообещав, что за это время он сможет предоставить те самые доказательства опасности, в которой находятся герцог и герцогиня. Но адвокат был непреклонен и настаивал, чтобы они отправлялись на Багамы 1 августа, как и было запланировано. Если заговор раскроется, «я смогу задержать его на Бермудах, но лишь при условии, что к моменту его отбытия с острова появятся доказательства, оправдывающие такой шаг».

Ривера был недоволен. Независимо от того, общался ли он с немцами напрямую, Шелленберг вскоре прознал о крахе своих планов. Как он писал в мемуарах, «герцог Виндзорский больше не горел желанием принимать приглашение на охоту… он, очевидно, не собирался жить ни в нейтральной, ни тем более во вражеской стране»[520]. И хотя Эдуард явно не был в восторге от своего багамского назначения, он оказался менее податлив к немецким уговорам, чем те предполагали. 29 июля Шелленберг с досадой констатировал: «Испанский план [провалился] полностью… Вилли не играет»[521]. Казалось, заговор провалился, и 1 августа герцог с герцогиней уедут, как и было намечено. 30 июля Эдуард даже произнес экспромтом речь в британском посольстве, в которой поблагодарил португальцев за гостеприимство и сказал, как рад он был, что им довелось провести «три недели мира и покоя в эти смутные времена».

Шелленбергу не оставалось ничего, кроме как доложить Риббентропу о провале своей миссии. Вся дипломатия и все интриги, которые он плел со своими агентами и в Лиссабоне, и в Испании, пошли прахом. За два дня до отъезда герцога и герцогини, казалось, не оставалось никакой надежды на дипломатическое решение. Настало время, решил он, для последнего, отчаянного броска. Он возложил все свои надежды на Риббентропа и Гитлера, запросив у них прямых указаний о мерах, которые следует предпринять, чтобы не дать Эдуарду и Уоллис уехать на Багамы.

В своих воспоминаниях Шелленберг описывал события так, будто телеграмма, которую он тогда получил, была беспрецедентной по своим последствиям. Риббентроп писал коротко и ясно: «Фюрер приказывает немедленно организовать похищение»[522].

До сих пор ведутся споры, была ли история Шелленберга правдой, или же он приукрасил ее, чтобы сделать свои мемуары более захватывающими. В немецких архивах действительно есть свидетельства того, что нацистские агенты должны были организовать «защитные меры» на испанской границе, если бы герцогу удалось ее пересечь, хотя в другом меморандуме говорится, что насильственное похищение было бы «нецелесообразным». В своей версии событий Шелленберг называл это изменение операции «Вилли» в последнюю минуту «безумием» и «верхом глупости» и уверял, будто был готов ослушаться прямого приказа Гитлера, лишь бы не создавать ситуацию, которая могла бы стоить жизни и герцогу, и герцогине.

Вероятнее всего, это было не столько проявлением прагматизма, сколько попыткой самооправдания. Несмотря на всю помощь, которую Шелленберг получал от прогерманских элементов и в Португалии, и в Испании, у него попросту не было реальной возможности похитить одного из самых знаменитых людей в мире. Он подумывал о том, чтобы обстрелять окна резиденции герцога или даже подложить на борт «Экскалибура» (Excalibur) – корабля, на котором они должны были отплыть 1 августа, – бомбу с часовым механизмом, которую бы вовремя обнаружили, чтобы сорвать отъезд. Но он отверг обе идеи, рассудив, что подобные действия, скорее всего, лишь укрепят «Вилли» в его желании уехать, а не заставят остаться в Португалии еще