уже говорил с Гитлером по этому поводу и что Шелленберг был избран лично для установления «некоего ознакомительного контакта» с герцогом. В его арсенале должны были быть и кнут, и пряник. В качестве пряника выступала сумма в 50 миллионов швейцарских франков, обещанная Эдуарду, если тот согласится сделать публичное заявление и отмежеваться от действий своей семьи, а следовательно, и своей страны. Кнутом же служило прямое указание Риббентропа: сам Гитлер «не станет возражать, если вы поможете герцогу принять верное решение путем принуждения – вплоть до угроз и применения силы, если того потребуют обстоятельства». Шелленбергу предоставлялся полный карт-бланш. Ему ясно дали понять, что при необходимости сумма может быть увеличена, но в то же время он должен быть готов к решительным, даже насильственным, мерам против любых агентов Секретной службы, которые осмелятся ему помешать.

Озадаченному, но заинтригованному этим заданием Шелленбергу тут же дали наушник, чтобы он мог подслушать беседу Риббентропа с Гитлером. Голос фюрера звучал не так восторженно в отношении операции, как у министра иностранных дел, однако он заметил, что «Шелленберг должен особо учитывать позицию герцогини и приложить все возможные усилия, чтобы заручиться ее поддержкой». Основывая свой вывод и на данных разведки, и на личных впечатлениях от встречи с парой, Гитлер дал мудрый совет: «Она имеет на герцога огромное влияние». Затем он объявил, что «[у Шелленберга] есть все необходимые полномочия. Передайте ему от моего имени, что я на него полагаюсь».

С этим напутствием Шелленберга и отправили обратно к Гейдриху. Тот считал весь этот план пустой тратой времени, но признавал: «Если уж фюрер загорелся какой-то идеей, отговорить его почти невозможно». Он предупредил Шелленберга об опасности: «Будь я на месте главы британской разведки, я бы с вами разобрался»[503], – но все же отпустил его со своим благословением. Тот факт, что и Гейдрих, и сам Гитлер, казалось, не были до конца уверены в успехе, несколько тревожил Шелленберга, но он блестяще провел операцию в Венло прошлой осенью, и шанс изловить и завербовать самого герцога Виндзорского был слишком соблазнителен для такого амбициозного человека. Отношения в триумвирате Риббентроп-Гейдрих-Гитлер, замешанные на уважении, зависти и недоверии, были вечно изменчивы. И если Шелленберг преуспеет, его имя, возможно, встанет в один ряд с их именами.

25 июля Шелленберг в сопровождении двух отобранных агентов СД покинул Берлин, взяв курс на Мадрид. У него был приказ, а у его добычи – прозвище «Вилли», которое и стало кодовым названием операции. Он надеялся провернуть свою миссию быстро и безболезненно, не прибегая к грубой силе, на которую намекал Риббентроп. Главная цель – безопасно и эффективно вывезти герцога и герцогиню из страны.

О чем ему не сообщили, ибо никто этого попросту не предусмотрел, так это о том, что кто-то другой может попытаться сделать то же самое.

Рамон Серрано Суньер, министр внутренних дел Испании, был ярым профашистом в то время, когда большинство его коллег предпочитали держаться более осторожных взглядов. В угоду своим убеждениям он пытался склонить Франко к союзу с державами оси. Генерал, однако, возражал, ссылаясь на то, что страна, еще не оправившаяся от разрушительной гражданской войны, не может себе позволить в открытую ввязаться в конфликт. Суньер, впрочем, не унывал и 12 июля принимал у себя Шторера. Двое заговорщиков обсудили, как им лучше всего поступить со своим общим другом, герцогом. Оба сошлись на том, что его переезд из Португалии в Испанию крайне желателен, а багамскую экспедицию необходимо сорвать. Однако ни у одного из них не было настолько близких отношений с Эдуардом, чтобы можно было обратиться к нему напрямую с хоть какой-то надеждой на успех, – не говоря уже о том, что вести немецкие дела на португальской земле означало бы устроить дипломатический скандал. Посему им требовался посредник – кто-то, кто дружил с герцогом и герцогиней и чья миссия имела бы шансы на успех.

К изумлению Суньера, Шторер выдвинул на эту роль Мигеля Примо де Риверу. По оценке самого Суньера, Ривера был не более чем «легкомысленным и безответственным шутом, который гонялся за постами и почестями, а сам палец о палец в жизни не ударил»[504]. В отличие от своего сурового отца, бывшего диктатора Испании, сын был плейбоем, который пользовался громким именем, чтобы соблазнять женщин, и которого один из коллег, не без зависти, описал как «избалованного юнца, что идет по жизни с бутылкой в каждой руке и девицей под каждой мышкой». Сходство с бывшим королем было поразительным. Неудивительно, что они были дружны еще с 1927 года, когда Ривера принимал у себя и развлекал принца Уэльского во время его визита в Испанию.

Поэтому, когда ему поручили эту, как он сам ее назвал, «историческую миссию», Ривера тут же собрался в Лиссабон, изображая из себя тайного эмиссара. Задача – переговорить с герцогом и понять, можно ли его удержать в Европе. Но при всем своем дилетантстве, Ривера не был предателем. Ему не сказали, что в деле замешаны немцы, поэтому он мог действовать как старый друг, без задней мысли и холодного расчета шпиона.

Герцог потом будет вспоминать его попытки как «довольно вялые», ведь Ривера в Португалии больше развлекался, чем работал. Когда же 17 июля он наконец поужинал с Эдуардом в компании Санту, то стал свидетелем целого ряда откровенных признаний герцога. Позже он передаст их содержание вместе с заметками с ужина 20 июля, на котором присутствовала и Уоллис. По словам Риверы, герцог «высказывался с предельной откровенностью», жалуясь, что он «почти как в плену» и «окружен шпионами», и открыто заявлял, что «все больше и больше отдаляется от короля и нынешнего английского правительства».

Он пренебрежительно отозвался о своем «непроходимо глупом» брате и с презрением – об «этой умнице-королеве, которая, как говорят, беспрестанно плетет интриги против герцога, а особенно против герцогини». Итогом этих излияний стала сенсационная новость, которую Ривера тут же передал наверх: «Герцог подумывает о том, чтобы публично отмежеваться от нынешнего политического курса Британии и порвать с братом». Сделай он это, он исполнил бы одно из самых заветных желаний Риббентропа, причем без всяких уговоров и денежных вливаний.

Поначалу герцог и герцогиня, казалось, благосклонно отнеслись к идее вернуться и обосноваться в Испании – лишь бы их не интернировали как подданных вражеской державы[505]. Однако, когда им намекнули более прямо, предложив отказаться от поездки на Багамы и готовиться к возвращению в Британию на трон, они тут же пошли на попятную. В другой депеше от 25 июля Ривера доносил, что «и герцог, и герцогиня были, казалось, ошеломлены» его идеей; «завязнув в трясине традиционного мышления… они ответили, что по английской конституции это невозможно после