– Это оплата за байк, лежащий на дне реки? – спрашивает он, перебирая купюры.

– Ты имеешь в виду, украденный?

Я ничего не должна ему за байк, который он не покупал.

– Мне нужно, чтобы ты достал мне кое–какие вещи для вечеринки, – говорю я ему.

Он щурит голубые глаза.

– Типа наркотиков?

Идиот.

– Девушек, – говорю я ему, ухмыляясь. – Много–много девушек.

Глава 12. Хантер

– Расправить плечи! – кричит тренер Девитт.

Я отступаю назад, останавливаюсь, упираюсь правой ногой, отвожу руку назад и бросаю мяч через поле.

– Еще!

ТиСи вбрасывает мяч. Я ловлю его.

– Шнуровкой вверх! – орет Девитт.

Я быстро раскручиваю мяч, отступая назад, и, держась мизинцем и безымянным пальцем за шнурки, бросаю его в зачетную зону.

Мяч проскальзывает по траве задолго до этого, вращение заставляет его нырнуть слишком быстро.

– Ты не слушаешь. – Тренер подбегает ко мне, хватая мяч из корзины по пути. – Локоть вперед… – Он держит мяч, демонстрируя. – Поверни запястье, а затем выпрями локоть. Продолжай делать так – вывихнешь плечо и окажешься в мире боли.

– Я играю в защите, – говорю я ему. – Я всегда был в защите. Зачем вы ставите меня на позицию квотербека?

Фэрроу – квотербек. Почему я заменяю его в этой игре?

Девитт бросает мяч, редкий дождь оставляет капли на его светло–голубой футболке.

– Что это за тон?

Он щурит глаза, а я смыкаю губы, собираясь с мыслями.

Сегодня День прогулов, но он вызвал нас на мини–тренировку, хотя на самом деле нужен был только я. Я раньше играл в нападении, но с тех пор, как присоединился к команде, был таклайном (прим. пер.: один из пяти игроков линии нападения). Это значит, у меня есть шансы захватить моего брата – квотербека Шелбурн–Фоллз, – поскольку его эго часто требует, чтобы он сам бежал за ярдами, вместо того чтобы передать мяч кому–то другому.

Я резко встряхиваю головой, слышу хруст в шее. Насмешка Кейда с того вечера все еще сидит в голове. Я старался не срываться на Дилан, поэтому в основном держался от нее вчера подальше. Не мое дело, где она спала той ночью.

Мне просто нужно сосредоточиться на игре, а дела идут не очень. Я слишком много думаю о нем, о ней… Постоянно. Ее тело, ее улыбка… Каково это – обладать ею… Он знает?

Тренер сокращает расстояние между нами, смотря на меня строго.

– Нам плевать, кто твой отец, понял?

Я знаю. Знаю, что не могу разговаривать с ним так, как Кейд разговаривал с нашим тренером в Фоллз, и я никогда раньше не грубил тренерам.

Но…

– Если я в нападении, – объясняю я, – то не выйду на поле одновременно с моим братом. Это единственная причина, по которой я вступил в эту команду.

Ну, не единственная причина, но это было обязательным условием, это точно.

– Он знает, что я играю в защите, – указываю я. – Если я внезапно перейду, он подумает, что я боюсь столкнуться с ним.

– А я думаю, что твои личные проблемы на поле вредят нашим шансам, – отвечает Девитт.

Я перевожу взгляд в сторону, вижу, как ребята дурачатся у скамеек. Кэлвин стоит без майки, пот стекает с его волос, пока он оживленно рассказывает, наверное, какую–то историю. Все остальные слоняются вокруг, слушая и смеясь.

Девитт отправляет ТиСи обратно к команде, оставаясь со мной наедине, и снова поворачивается ко мне.

– Думаешь, кому–то из нас есть дело до того, как ты и Кейд Карутерс сведете счеты? – спрашивает он. – Я уже стар, парень. Видел тысячи тех, кто приходил и уходил. – Он оглядывается через плечо и продолжает. – Констин через пять лет получит двадцать лет пожизненно. Готов поспорить на миллион.

Я нахожу Констина в группе – татуировки уже покрывают его руки и половину груди. Его отец умер в тюрьме, и он работает на Грин–стрит, чтобы помочь с оплатой счетов.

– У Луки через семь лет будет три матери его детей, – добавляет тренер. – Кэлвина не станет года через три. Наверное, умрет от передозировки. А нескольких из них подстрелят. – Он снова смотрит на меня. – Например, Фэрроу, потому что ты же знаешь, что ему ничего хорошего не светит.

Весь воздух пытается покинуть мои легкие, но я сохраняю самообладание. Снова смотрю на ребят, не представляя, где Фэрроу. Он ушел некоторое время назад.

Девитт прав. Фэрроу работает на Грин–стрит, как и Констин, но Фэрроу готовят к большему. Констин отчитывается перед ним. И не только он. Мой дед знает об этом?

– Это последний год, когда они по–настоящему свободны, – говорит мне тренер. – Эта игра может стать кульминацией их жизни.

Но не моей. Он знает, что у меня все впереди, и я оставлю это место в пыли, как только закончу школу.

Я смотрю на лица моей команды, пока они улыбаются и шутят. Через десять лет у большинства из них будет жизнь, которую никто не захочет.

– Валите! – кричит тренер на них. – Убирайтесь отсюда!

– Да! – воют они.

Я направляюсь за ними, но Девитт останавливает меня двумя пальцами в грудь.

– Ты бежишь, – приказывает он мне. – Три мили. Потом можешь идти.

Он подталкивает меня, и я смотрю, как все собирают свое снаряжение и расходятся, чтобы насладиться выходным.

Сдерживаю вздох – знаю, что заслужил это, – разворачиваюсь и направляюсь к беговой дорожке, огибающей футбольное поле. Ступив на потрескавшуюся, выцветшую глину, я начинаю первый из двенадцати кругов, стараясь быть быстрым, но в конце концов вхожу в легкий ритм, наслаждаясь тишиной и легкой моросью.

Девитт прав. У меня туннельное зрение. Я хочу победить, но использую их, а раньше я был лучше этого. Делать все только для себя – значит быть не лучше Кейда, а мне здесь нравится. Мне нравятся эти люди.

Я был хорошим ребенком. Мне нравилось ставить научные эксперименты и проводить исследования просто так. Из любопытства.

Я читал и коллекционировал, исследовал и пробовал новое, а теперь…

Теперь я – это он.

Он тоже раньше не был таким. Самоуверенным, высокомерным и самодовольным. Он всегда был смелее меня, но он меня любил.

Какой смысл выигрывать игру, если он меня изменил?

Не знаю, сколько кругов я пробежал, но я