бить его ею — молча, методично, за каждый раз, когда доводил ее до слез и за свое разрушенное детство. Сломал ему ребра, челюсть и нос, а потом вышвырнул из дома как мусор. Он ползал по двору и скулил, обещал чего-то. Я стоял на крыльце, смотрел и не чувствовал ни капли жалости — только ледяное спокойствие и тотальную уверенность в своей правоте.

Больше он не вернулся. Сдох где-то под забором через два года.

После него у матери больше никого не было.

А я до сих пор стыжусь иногда смотреть ей в глаза — потому что ей пришлось ждать целых восемь лет, пока сын смог за нее вступиться.

— Чаю сделать, Русланчик? — Передо мной появляется полная тарелка маленьких пышных, перемазанных сливочным маслом оладий.

— Спасибо, мам. — Я выныриваю из прошлого, беру оладушек, закидываю в рот. Вкусно. До боли — вкусно.

Мама садится напротив, подперев щеку рукой. Смотрит на меня выцветшими, добрыми и всегда немного грустными глазами.

— Случилось что? — все-таки тихонько спрашивает. — На работе не ладится?

— Не-а. На работе все ровно.

— А с Надеждой… как?

Я беру еще один, жую, глотаю, наслаждаясь вкусом, пока в нем нет горечи.

— Я развожусь, мам.

Она не ахает. Не всплескивает руками. Просто кивает, словно ждала этого.

Надежду она никогда не любила. Помню, как привез ее знакомиться, как они пытались разговаривать — и у них ничего не клеилось. Надя про шмотки и куда я ее вожу, мать ей про то, какой я в школе был хулиган и что у меня аллергия на клубнику. Но и слова мне поперек не сказала, когда узнала, что мы уже отнесли заявление. Сейчас они общаются пару раз в год — может быть, на Рождество или если придется. Потому что женщинам, одна из которых знает только цену вещам, а другая — цену жизни, разговаривать в принципе не о чем.

— Надя у тебя очень красивая, конечно, — мать подливает мне чай, садится рядом, накрывает мою ладонь своей — сухой, теплой. — Такая… что и глаз не оторвать. Точно решил, Руслан?

— Решить — решил, но еще не сказал. Она беременная, ма.

— Ох, — качает головой, плотнее, как будто изо всех сил, второй рукой прижимает к груди шаль. В тишине слышно, как в телике бушуют какие-то разборки на мечах. — Ну как так… да что ж это… А как же теперь-то, Руслан?

— Вот так, — улыбаюсь злее, чем планировал. — Все равно разведусь. Я с ней жить не могу.

— Ребенок ни в чем не виноват, Руслан.

— Я знаю, я его не брошу. Деньги, дом, все дам. Но жить с ней ради ребенка — не буду.

— Ты с ней по-людски только, сынок. Не обижай ее. Как бы у вас там ни сложилось.

Я киваю и продолжаю наяривать оладьи.

— Останешься, может? — предлагает и тут же начинает гладить мне голову, приговаривая, что я колючий. — Постелю тебе. Выспишься. Хочешь, Надежде позвоню, скажу, что ты мне тут в доме что-то мастеришь?

Я хочу остаться — упасть мордой в подушку и проспаться часов двенадцать, но я не могу, потому что мои проблемы слишком большие для этого маленького дома.

Целую ее на прощанье и выхожу на крыльцо. Смотрю на долбаный фонарь между ее и соседним домом — оттуда как раз раздается порция громкого пьяного мужского и женского смеха. Делаю вдох, потираю затылок, мысленно напоминая себе, что ломать руки и ноги пьяным молодым придуркам в моем возрасте уже как-то несолидно. Направляю шаги в сторону дома Мельниковых, толкаю калитку. Весь движ на заднем дворе — ящики с пивом, пицца, какой-то дешевый слабоалкогольный шмурдяк для девушек. Сколько лет Юрке, я в душе не ебу, что-то около двадцати вроде бы, но визуально выглядит, как школьник-переросток — тощий, руки сухие, щеки впалые, спортивки и свитер висят на нем, как на экспонате из анатомички.

Мое появление замечают не сразу — все слишком увлечены алкашкой и нестройным подпеванием какой-то тупой песне. Приходится заявить о себе громким:

— Молодые люди, не помешаю?

Оборачиваются не сразу, но все.

Юрка тут же вываливает грудь колесом — да было бы что, блядь — и идет на меня, под подбадривающие кричалки друзей: «А ну разберись, что за хрен с горы». То, что меня он сразу не узнал, понимаю по тому, как по мере приближения храбрость выветривается из его взгляда, а плечи снова ссутуливаются.

— Здорово, — мычит не очень внятно.

— Фонарь видишь? — показываю пальцем вверх.

Он сначала задирает голову, потом мотает ею в разные стороны.

— Вот и я не вижу. Твоя работа.

— Так мы это… — Он чешет затылок.

— Я через пару дней вернусь, и, если он не будет гореть — я тебе яйца оторву и прикручу вместо лампочки, понял? И музыку нахуй вырубите. Сейчас.

Пацан дергается, втягивает голову в плечи и трусливо пятится.

Ор в колонках тоже моментально затихает.

Уже за калиткой меня догоняет какая-то размалеванная малолетка, выбегает вперед, становясь на пути. Юбка короткая, кофта какая-то — сиськи почти что наружу. Сигарета в зубах.

— Эй, а ты крутой… — Улыбается и пятится назад, пока иду к машине, не сбавляя шага. — Ого, твоя тачка? Серьезно?! Покатаешь?

Я останавливаюсь, смотрю на нее. Вспоминаю, что когда-то мне такое даже нравилось. Все пацаны через это проходят — чего тут стыдиться? Вопрос в том, на какой женщине ты в итоге останавливаешься. Я остановился не на той — и винить в этом тоже некого, сам заварил, сам расхлебываю.

— Бросай вот это, — киваю на сигарету в пальцах пьяной малолетки.

Она раздраженно орет что-то вслед.

Пока выруливаю снова в черту города, достаю телефон. Куче пропущенных и сообщений не удивляюсь. Пролистываю на светофоре, натыкаюсь на сообщение от Морозова — прислал его минут сорок назад: «Полежаев из Дома с колоннами снова лезет, я с ним поговорил, но он уперся — ты же знаешь. Решишь?» Я зло ухмыляюсь, подавляя желание предложить Серёге хоть раз в жизни ради разнообразия порешать что-то самому. Но потом вспоминаю, что он даже вопрос безопасности Солы решить не может. Набираю его, бросив взгляд на часы. Начало одиннадцатого.

Он уже дома? Сола рядом? Может, они уже спят? Или…

Ревность колет сердце тонкой иглой.

Умом понимаю, что в наших обстоятельствах есть вещи, о которых лучше просто не задумываться, но не получается.

— Ты на часы смотришь, Манасыпов? — раздраженно отвечает Сергей.

Злится, потому что я его оторвал от чего-то «интересного» в супружеской постели?

Сука, блядь.

— Хотел напомнить, а то