поднимает голову. Тушь размазалась по ее лицу, сделав похожей на панду. — Ему нужны бабы, Сола. Много. Разных. Баб. Не обремененных моралью и комплексами.

Хватит, прекрати. Я ничего не хочу знать!

Она разворачивается ко мне корпусом, опирается бедрами на подоконник. Выражение ее лица становится циничным, как будто она собирается пересказать историю своего самого страшного детского позора, которым уже переболела и над которым первой готова посмеяться.

— Ты не понимаешь, да? — Она смотрит на меня со снисходительной жалостью, причину которой я не понимаю. Но все равно хочется поскорее ее смыть. — Сергей… он же такой…

— При чем тут Сергей? — Я напрягаюсь.

— При том, что он… — Надя морщится и кривит губы, подбирая правильное слово. — Он у тебя плюшевый. Уютный и безопасный, милый. С надписью на лбу: «Не секс».

Я чувствую, как краска приливает к щекам. Мне хочется защитить мужа — я должна это сделать! — но слова застревают в горле. Потому что где-то в глубине души, в той темной комнате, где живет моя похоть, я все чаще думаю о нем… примерно то же самое.

— Сергей — прекрасный мужчина, — чеканю я, справившись с первой растерянностью. — Он меня любит, и у нас все прекрасно в постели, но я все равно не понимаю, почему должна обсуждать это с тобой.

— Да любит, любит, кто же спорит, — отмахивается Надя, совершенно не придавая значения моим словам. — на руках носит, пылинки сдувает, устраивает сюрпризы, да? Наверное, баб у него было… сколько? Около пяти?

— Две, — жестко поправляю ее снисходительную математику. — Включая меня. А он у меня — первый. Мы на твоей личной ступени сексуальной эволюции на уровне планктона или ниже?

— Боже, прости, Сола. Прости, пожалуйста. — Надя ставит стаканчик на подоконник, порывисто меня обнимает, не дав шанса избежать этого физического контакта. С трудом заставляю себя поднять руки и слегка, на секунду, прижать ладони к ее спине. К счастью, Надя тут же отстраняется. — Вы, конечно, большие молодцы. Это так романтично. Просто Руслан…

— Может, ты обсудишь это…

Хочу сказать «со специалистом», но подруга продолжает, даже не трудясь меня выслушать, не трудясь делать вид, что вообще слышит хоть кого-то, кроме своей обиды и острой потребности разделить переполняющую ее чашу яда.

— Руслан — зверь, Сола. Во всех смыслах этого слова, но в том — особенно. За всем этим фасадом серьезного мужика — ядерный реактор. Ему мало обычного секса.

Я предпринимаю еще одну попытку заставить ее замолчать, но она снова успешно забивает на мое «не хочу это слушать».

— Знаешь, как мы начинали? Думаешь, я его борщом приманила? — Она ядовито смеется. — Черта с два! Мы такое вытворяли… Клубы, закрытые вечеринки, разные… развлечения для очень взрослых. Он любит грязь. Любит, когда нет правил. Например…

Она делает взмах рукой.

Я в ответ отступаю, приказываю своему организму вырубить слух, но, конечно, это не работает.

— Руслан начал пускать слюни на мою подругу, — Надя посмеивается, явно вспоминая. — Смотрел на нее, как на хлебушек. Знаешь, этот взгляд мужика, который очень хочет выебать какую-то телку и уже подыскивает пути — его ни с чем не перепутать. И знаешь что? Я сама ее притащила и сама предложила потрахаться втроем. Чего не сделаешь ради любимого мужика.

Картинки, которые мое воображение рождает в ответ на ее слова, яркие и тошнотворные.

Представляю Руслана с другой. И с двумя — тоже запросто, он же такой… Он и с тремя бы справился. Представляю, как он смотрит на них так же, как смотрел на меня в клубе — как будто он один имеет право решать, с кем, когда и куда.

Ревность вспыхивает во мне как брошенная в бензин спичка, выжигает внутренности и остатки терпения.

Хватит.

С меня, блядь, хватит!

Я не хочу это слышать.

Я не хочу знать его прошлое.

Я… не хочу быть частью этой коллекции.

— Надя, это лишнее, — говорю холодно и жестко. — Хочешь обсудить интимную жизнь — обратись к сексологу. Я ничем не могу тебе помочь. И обсуждать содержимое вашей постели, уж прости, не хочу.

— А я хочу! — Смотрит на меня с укором. — Хочу обсудить это с кем-то… близким, а не с дураком в белом халате, который за деньги посоветует разнообразить половую жизнь вибратором! Я не могу поговорить об этом с матерью, потому что — как ты себе это представляешь? «Мам, как ты думаешь — моему мужу приятнее, когда ему сосет блондинка или брюнетка? А, нет, он любит, когда две сразу!» И с другими подругами я это тоже не могу обсудить, потому что все они спят и видят, когда я оступлюсь — и можно будет занять мое место! У меня есть только ты!

Это совершенно иррационально и лишено логики, но мне остро хочется выплюнуть ей в лицо, что пока она тут считает меня невзрачной молью и серой мышью, на которую Руслан не взглянет даже в голодный год — у нас с ним случилось…

Упрямо сжимаю челюсти и молчу.

Я просто последняя в очереди трофеев? Или уже предпоследняя?

— Руслану нужен адреналин, понимаешь? — Надя обхватывает себя руками и яростно трет плечи, оставляя на покрытой ровным салонным загаром коже, красные полосы от ногтей. — Он не может жить в покое, потому что ему нужен адреналин! Как только быт заедает и становится «нормально» — мой муж начинает искать новую дозу. Новую игрушку.

Это слово бьет меня наотмашь.

— Игрушку? — Зачем я переспрашиваю?

— Ну да. Какую-нибудь яркую, недоступную, с характером. Чтобы было не скучно, чтобы сломать, прогнуть. Ему неинтересно то, что уже лежит в тарелке. Ему нужно догнать, завалить, выпотрошить… а потом ему снова становится слишком пресно.

Она говорит это с такой уверенностью и знанием дела, что мне становится жутко.

— А потом он возвращается домой, — Надя усмехается, и в этой усмешке — вся горечь ее брака. Их с Русланом брака, Сола. — Уставший и пустой. Возвращается ко мне. Потому что я знаю его демонов и все прощаю. Я удобная, статусная, понятная. А эти… игрушки… они ломаются. Или надоедают.

Она снова порывисто меня обнимает, на этот раз так, словно нуждается во мне как в опоре.

На кого бы опереться мне самой?

— Я знаю, что у него сейчас какая-то новая блажь. Может, молоденькая секретарша, может, какая-нибудь бизнес-леди, которая возомнила, что может его укротить. Я каждый раз говорю себе, что это ничего не значит, но мне всегда… так больно.

Чувствую, как она опускает лицо мне в волосы и начинает плакать.

И чем больше она