«говорящих коробках», о городах, устремленных в облака. И я рассказывала, и это было уже не исповедью, а дарением. Я видела, как в их глазах зажигается любопытство не к чуду, а кмоемупрошлому, как части меня. Рауль фантазировал, как применил бы «двигатель внутреннего сгорания»и мечтал поездить на настоящем автомобиле. Роберт с профессиональным интересом допытывался о принципах бухгалтерского учета в «том мире». Эрнан же молча слушал, и в его тишине я чувствовала глубочайшее принятие. Я была для них не ведьмой и не призраком. Я была Ясиной. Их Ясиной.

Мы смеялись без устали. Глупо, заразительно, от души. Дразнили друг друга, вспоминали нелепые моменты первых дней нашей общей жизни. Я ловила на себе их взгляды — теплые, полные нежности и скрытого огня — и чувствовала, как внутри расцветает что-то прочное и солнечное. Это была не эйфория, а глубокая, укореняющаяся радость. Я пустила корни. И почва была плодородной и надежной.

Даже открытие нового аэропорта для аэростатов в нашем оазисе, грандиозное событие для всего региона, казалось мне лишь поводом для нового праздника и, конечно, увеличения потока гостей. Мы с Гастоном разработали специальное «воздушное» меню: легкие закуски в съедобных корзиночках, прохладительные напитки с мятой и цитрусом. В день открытия таверна была забита до отказа. Воздух гудел от оживленных разговоров о будущей торговле, новых маршрутах, прогрессе. Я, вытирая руки о фартук, с улыбкой наблюдала за этим столпотворением, чувствуя гордость соучастника.

Именно в этот момент, сквозь общий гомон, ворвался новый звук — нарастающий, глухой гул, не похожий на шум толпы. Он исходил снаружи, с неба. Разговоры стихли. Все, как один, устремились к окнам и высыпали на улицу.

Над оазисом, медленно и величаво, словно лебедь на пруду судьбы, опускалась не просто аэростатная яхта. Это был корабль. Огромный, из темного полированного дерева и матового металла, с громадными рубиновыми стеклами гондолы и гербом на борту — скрещенные скипетр и ключ, увенчанные короной. Знак, который знал каждый ребенок в королевстве.

Королевский аэростат.

Он приземлился на новом поле аэропорта с непринужденной грацией, не оставляющей сомнений в мастерстве экипажа. Через несколько минут по главной улице оазиса, рассекая толпу, как клинок шелковую ткань, проследовала небольшая, но невероятно импозантная процессия. Впереди шли гвардейцы в латах цвета штормового неба. За ними — две придворные дамы. А в центре…

Она шла неспешно, будто гуляла по собственному саду. Платье цвета увядшей розы, простое по крою, но из ткани, которая переливалась при каждом движении, словно живая вода. Темные волосы убраны в строгую, но изящную сетку. Лицо — бледное, скульптурное, с внимательными, всевидящими глазами цвета старого льда. Взгляд ее скользнул по выстроившимся в почтительном поклоне жителям и… остановился на вывеске нашей таверны. Потом медленно, неумолимо перешел на меня, стоящую в дверях таверны в простом рабочем платье и запачканном мукой фартуке.

Королева Лиатрис.

Она не свернула к губернаторской резиденции. Она направлялась прямо сюда. Ко мне.

Сердце у меня замерло, потом забилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах. Королева. Здесь. В нашей ничем не примечательной, пропахшей дымом и пряностями таверне.

Инстинкт, вымуштрованный прошлой жизнью и усиленный месяцами в этом мире, где сословия значили все, заставил меня автоматически сделать низкий, почтительный поклон. Руки сами потянулись снять запачканный фартук, но я остановила себя. Нет. Я не придворная дама. Я — хозяйка этого места. И встречать высокую гостью я должна как хозяйка.

Рауль, Эрнан и Роберт выстроились рядом со мной, напряженные, как струны. Я видела, как сжались пальцы Рауля на рукояти кинжала — не из угрозы, а от привычки. Гастон, выглянув из-за двери кухни, исчез, и через мгновение доносился сдержанный звон меди и грохот — он, видимо, в панике пытался навести хоть какой-то порядок у плиты.

Королева остановилась в двух шагах. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по вывеске, по ставням, по чистым, но простым ступеням крыльца. Потом вернулся ко мне.

— Ясина, — произнесла она. Голос был тихим, но абсолютно четким, без единой ноты вопроса. Она знала. Она знала все.

— Ваше Величество, — мой собственный голос прозвучал неожиданно ровно. — Добро пожаловать. Это величайшая честь.

—Благодарю, — произнесла она, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — Скромно. Я думала что ты с большим размахом отремонтируешь эту старую.

– Я за разумность, а не за помпезность и шик. Проходите,