и глазу, и мозгу едва хватило времени, чтобы его заметить и чтобы осмыслить. И тогда уполномоченный взглянул на проводника: ты тоже видел? А тот ответил ему на его молчаливый вопрос словами:

— Да, Блок близко. Через час доедем.

Так и вышло: раньше, чем через час, над барханами на фоне неба проявилось нечто белое, что своими чёткими прямыми углами резко контрастировало с мягкими линиями барханов.

«Сколько там в нём метров? Метров двадцать в высоту?!».

В Березняках тоже имелись дома в пять и шесть этажей, но тут, в раскалённой степи среди барханов, — и вдруг сооружение с идеальными углами и линиями.

Он ведёт машину вперед и с удовольствием любовался бы красотой здания, но его глаза то и дело опускаются к приборной доске: вода в радиаторе на грани закипания. И немудрено. Градусник показывает, что за бортом уже шестьдесят восемь в тени. И, словно поняв его тревогу, Оглы указывает рукой:

— Там, там можно поставить машину в тень.

И вправду, уполномоченный увлекся красотами огромного здания и датчиками на приборной доске и не сразу увидал бетонные навесы за барханами.

Он сначала не может понять, что там под этими навесами сложено, но когда подъехал поближе — понял. Там были сложены высохшие дарги. Они просто сложены в штабеля, словно большие, чёрные, уродливые куклы. Проезжая мимо этих штабелей в поисках свободного навеса, Андрей Николаевич замечает, что некоторые штабеля сложены аккуратно, ноги к голове, ноги к голове, и лежат в них мертвецы достаточно ровно. А вот других сваливали навалом, причём у некоторых отламывались конечности, которые валялись тут же. Горохов смотрит на Халипа Адыля Аяз Оглы вопросительно: может, пояснишь, что всё это значит? И тот, поняв взгляд уполномоченного, отвечает:

— Неудачные образцы. Их будут по новой перерабатывать, — он немного молчит и добавляет: — Ну, я так думаю.

Но Андрей Николаевич и сам об этом догадался, его интересует другой вопрос:

— А зачем всё это?

И тут Оглы поражает его ответом:

— Сам спросишь… — он кивает на здание. — Иногда они выходят снизу, чтобы пообщаться. Может быть, и к тебе выйдут. Я не знаю точно, но ко мне один раз вышли.

— Пришлые? — догадывается уполномоченный, и сразу в нём включается сборщик информации. — Или боты? Сколько их было, какие они были? Как вы общались? — у него были и ещё вопросы, но он понял, что нужно остановиться и послушать Аяза.

— Их было двое, и на людей они не похожи, может, и боты, но уж очень… Не такие как мы, но с руками и ногами. Говорят они на русском, скрипят как-то, но разбирать можно.

— То есть ты с ними говорил? О чём? — продолжает Горохов.

— Я тогда болел сильно, проказа меня изъедала, пара пальцев уже выгнулись и закостенели, и я измучился, всё время пил обезболивающие… И, конечно, попросил у них лекарство, — Халип Адыль Аяз Оглы протягивает к Горохову абсолютно здоровые пальцы: на, смотри, и намёка нет на болезнь. — Одна инъекция, сделали тут же… И всё, здоров был через месяц. Вообще весь здоров… Лишь зубы те, что выпали, не выросли, а так — волосы… всё, всё стало как в молодости.

— И за что же такая щедрость? — интересуется Горохов, как раз загоняя раскалённый грузовик в тень под бетонный навес, где не было сушёных чёрных тел, и выключая едва уже не кипящий мотор. — Что потребовали взамен?

— Ничего… Никакой щедрости, просто попросили больше никогда в Блок не заходить. Сказали, что теперь у них моя ДНК имеется и больше я их не интересую, — объяснил Оглы. — Сказали, если ещё раз зайду… всё.

Уполномоченный молчит, обдумывая только что услышанное, а Оглы говорит ему:

— Мы приехали. Ты у цели. Когда откроется дверь, пойдёшь по большому коридору, там будет немного темно, ни на что не обращай внимания, ничего не трогай, иди на свет. Большой резервуар с первожизнью будет в большом зале под большим стеклом, там светло и очень жарко, градусов восемьдесят или больше, торчать там долго не нужно, там кожа на лице, на шее начинает гореть. Но потом всё пройдёт, когда уйдёшь оттуда.

— Резервуар? — удивился Андрей Николаевич. Он с трудом себе представлял резервуар, в котором могло быть много вещества.

— Да, там её много… Будешь её зачерпывать, не снимай перчаток, первожизнь биологически активна, сразу начинает разъедать кожу.

Горохов несколько секунд молчит, а потом произносит:

— Ты раньше всего этого почему-то рассказывать не хотел, зато теперь разговорился… Давай-ка начнём всё с начала… Так как, ты говоришь, дойти до большого зала с резервуаром?

Нет, конечно, он и не думал, что эта краткая консультация поможет ему избежать всех неожиданностей и опасностей, но про то, что он мог хоть как-то предвидеть, в чём мог предугадать какую-то опасность, об этом он должен был спросить и переспросить проводника.

«Если бы этот урод соизволил разговаривать со мной всю дорогу, можно было бы этого аврального допроса избежать».

Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. И Андрей Николаевич всё-таки надеялся, что ещё не поздно. Впрочем, оттягивать дел он не любил. Взялся — делай, не тяни. Опасно? Так вся твоя жизнь — сплошная, концентрированная опасность.

— Ладно, — наконец произносит он. Берёт баклажку и долго пьёт из неё. И вправду, Оглы не врал, вода у него отличная, без намёка на какие-то привкусы или на известковый осадок. Он выпивает литр, не меньше, ещё примерно литр выливает себе на грудь и на плечи. Закон физики гласит, что процесс испарения всегда сопровождается понижением температуры. Потом он закрывает баклажку — её он собирается взять с собой — и лезет к себе в рюкзак. Достаёт из него меднабор, вытаскивает стимуляторы и на всякий случай обезболивающие. Всё прячет себе в карманы, добавляет патроны, две мощные гранаты, а ещё достаёт дозиметр-прищепку, цепляет его на воротник пыльника. Ну, делает ещё кое-что необходимое. А когда берёт винтовку и собирается уже выйти из кабины, молчавший всё время его сборов Халип Адыль Аяз Оглы вдруг говорит:

— С винтовкой ты внутрь не войдёшь.

Это меняет дело. Уполномоченный очень, очень не любит ощущать себя безоружным. Он молча смотрит на проводника: ну-ка, объясни? И Оглы говорит ему:

— Ворота, пока у тебя винтовка, — не открываются.

— У них там металлодетектор?

— Не знаю. Кажется, нет, винтовку я оставил, а пистолет был при мне, — признаётся тот. — Но вон там, видишь, перед стеной стоит такая тумба, на ней кнопка. Ты на неё нажимаешь, и ворота открываются, а если ты с винтовкой — сколько ни дави, ничего