которых в этих краях не слышали много лет, вернулись. Они заливались трелями на все голоса: свистели иволги, выводили свои нежные рулады дрозды, а где–то в самой гуще чащи самозабвенно пел соловей.

Это было похоже на безумный, прекрасный хор, празднующий победу жизни над смертью.

Я перевела взгляд на ручей, протекавший неподалёку. Ещё вчера это было пересохшее, покрытое липкой грязью русло, источавшее зловоние. А сейчас по нему с весёлым журчанием неслась кристально чистая вода, целая река. Солнечные зайчики плясали на её поверхности, и сквозь эту прозрачную толщу было видно, как на глубине, резвясь и поблёскивая серебряной чешуёй, плещется рыба.

– Не может быть... – прошептала я. Голос мой сорвался, в горле встал ком, а на глаза навернулись слёзы. Но это были слёзы облегчения. – Неужели мы справились? Неужели это всё наяву?

– Может, – раздался над самым моим ухом тихий, бархатный голос Радимира.

Его тёплые, надёжные руки легли мне на талию, притягивая к себе. Я прислонилась спиной к его груди, чувствуя, как мерно и сильно бьётся его сердце, и все страхи окончательно растаяли, уступив место бесконечному покою.

Вдруг кусты жимолости неподалёку зашевелились. Ветки зашуршали, раздался тяжёлый, но мягкий шаг, и из лесной чащи на поляну вышел Леший.

Я невольно затаила дыхание. Он больше не походил на того старого, трухлявого деда с осыпающейся корой вместо кожи и увядшей травой в бороде, каким я видела его прежде.

Перед нами стоял настоящий лесной царь – могучий, высокий великан, чья сила дышала в каждом движении. Его кожа отливала здоровым цветом молодой дубовой коры, из–под зелёных густых бровей лучились мудрые и добрые янтарные глаза, а роскошная борода, сотканная из цветущего мха и папоротника, пахла молодой живицей. На его голове, точно царский венец, красовались цветы и травы.

Он остановился в нескольких шагах от нас, окинул взглядом возродившийся мир, а затем посмотрел прямо на меня.

– Спасибо, хранительница! – пробасил он. Его голос, похожий на рокот весеннего грома, заставил всколыхнуться листву на берёзах. Леший низко, до самой земли, поклонился мне, прижав огромную ладонь к сердцу. – Ты не просто лес спасла – ты душу нам вернула! Теперь заживём по–настоящему, без страха и тьмы.

Я растерянно улыбнулась, чувствуя, как краснеют мои щёки. Быть Хранительницей оказалось огромной, почти неподъёмной ношей, но в этот миг я поняла, что вынесла бы всё это снова, лишь бы видеть его таким – сильным, живым и свободным.

Не успела я ответить лесному хозяину, как со стороны озера донёсся звонкий, серебристый смех.

Я закрыла глаза и вдруг очутилась на том самом берегу, где не так давно вызывала Водяного.

Озеро, которое ещё совсем недавно пугало своей чёрной, гнилой болотной жижей и удушливыми испарениями, теперь сияло под солнцем, точно гигантский сапфир. Из его чистых, прозрачных вод, плавно покачиваясь на волнах, приплыли русалки.

Они были невероятно красивы. Их бледная, полупрозрачная кожа светилась изнутри, а длинные, расчёсанные зелёно–русые волосы шёлковыми волнами струились по плечам. В косы девиц были искусно вплетены белые и жёлтые кувшинки. Они плыли легко, едва касаясь воды, и несли перед собой большую плетёную корзину, сплетённую из озёрного камыша.

– От Водяного, – пропела старшая русалка, чьи глаза цвета морской волны глядели на меня с благоговением. Голос её звучал как журчание ручья на перекатах. Она толкнула корзину к берегу, где я стояла. – Он просил передать эти дары в знак нашего почтения. Он велел сказать, что в вечном долгу перед тобой, Хранительница. Век не забудем твоей милости!

Я заглянула в корзину. В ней, на влажных широких листьях кувшинок, лежали крупные, трепещущие рыбины с золотистым отливом, горсти редкого, отливающего розовым блеском речного жемчуга и огромный, благоухающий букет белоснежных водяных лилий. От этого зрелища у меня перехватило дыхание.

– Передайте дедушке Водяному мою благодарность, – искренне ответила я, прижимая руки к груди. – Пусть его воды всегда будут чистыми и спокойными.

Русалки весело плеснули хвостами, подняв фонтаны радужных брызг, и со смехом скрылись в глубине озера, оставив после себя лишь расходящиеся по воде круги.

Я обернулась, чтобы посмотреть на нашу избушку, и ахнула от удивления. Наша старая, покосившаяся лесная обитель тоже преобразилась, словно почувствовав общую радость. Стены её, сложенные из потемневших от времени брёвен, разгладились, а на резных деревянных ставнях прямо на глазах распускались живые цветы – дикие розы и нежные колокольчики. Они вились по стенам, превращая жилище в сказочный терем. Из печной трубы вместо чёрного, едкого дыма поднимался лёгкий, прозрачный пар. Он пах так упоительно, что у меня сразу же проснулся голод: это был запах свежевыпеченного хлеба, сладких пирогов с брусникой и душистого чая на лесных травах.

Казалось, сам дом радовался нашему возвращению и новой жизни.

Я посмотрела на Радимира, встретив его любящий, сияющий взгляд. Теперь, когда тьма отступила, когда земля вокруг нас дышала силой и радостью, я поняла, что все наши испытания были не напрасны.

Я улыбнулась – счастливо, открыто, впервые за очень долгое время не думая о том, что принесёт завтрашний день. Тьмутаракань была спасена, и впереди нас ждала долгая, светлая и удивительная жизнь.

Глава 39.

Глава 39.

Следующее утро начиналось на удивление мирно. Радимир отправился на охоту, а я сидела на крыльце, потягивая свежезаваренный чай из лесных трав с плюшками. Моя избушка на курьих ножках блаженно дремала, изредка переминаясь с лапы на лапу и тихонько покряхтывая деревянными суставами.

Вокруг царила благодать, нарушаемая лишь бодрым стуком дятла-неврастеника на соседней берёзе.

Но тишина в нашем лесу – товар дефицитный. Не успела я сделать третий глоток, как моя избушка вдруг резко встрепенулась, вытянула шею, ну, то есть крыльцо в сторону просеки и тревожно заквохтала.

На горизонте замаячило нечто масштабное.

Через пару минут на поляну пожаловала делегация.

Картина, надо сказать, была достойная кисти какого-нибудь заезжего живописца-передвижника. Представьте себе: тридцать два богатыря плюс дядька Черномор – и все тридцать три богатырских лба идут строем, но как-то боком, скукожившись, будто их всех разом прихватил жесточайший колит. Головы опущены так низко, что они своими шлемами чуть ли не траву косят. А на лицах – вся скорбь и раскаяние русского народа, накопленные за три столетия.

Я вздохнула, поставила чашку на перила и подпёрла щёку кулаком. Ну надо же, явились, голубчики.

Впереди всех уныло шлёпал Черномор. В руках он бережно, словно младенца, нёс новенькую метлу. Но какую! Черенок отливал чистым