Наверняка.

Машины нужны. Это кажется, что деньги — бумага, но весит бумага прилично. А значит, на горбу своём далеко бы не упёрли. Про золото вовсе молчу. Так что или подвода, или машина, но была бы. И скорее второе, чтоб не догнали.

— Покойников заберут. Пострадавших тоже. Рабочие починят насыпь. И мы поедем дальше.

Звучало охренеть до чего оптимистично.

— Дед сказал, что поговорит с Еремеем, чтобы тот меня учить взялся, — Сергей поёжился и сказал: — Страшный он.

— Дед?

— Еремей Анисимович… он как глянет, так у меня прямо сердце в пятки уходит. И зачем? Я ж всё равно артефактором буду.

— Ну… знаешь, артефактор или как, а умение дать в морду, оно никому не повредит, — веско ответил Метелька, ссыпая в горсть крошки от пряников.

А после в рот закинул.

Так мы и сидели, пока совсем не рассвело. Сперва ожил лагерь, там, вдалеке. Зашевелились люди, появились тёмные фигуры и огни, которые держали ночь напролёт, вспыхнули ярче. Следом уже, одёрнувши шторку, заменившую стекло, высунулась из окна Матрёна.

— Ах вот вы где! — сказала она громко. — Совсем страх потеряли, ироды… застудите дитя! Сергей Аполлонович…

В общем, день шёл своим чередом.

Пришлось подниматься, но в вагон я не пошёл. Остался на насыпи. Сперва просто стоял, свыкаясь с телом наново. Потом попробовал размяться. Осторожно. Очень медленно, но хоть как-то. И Метелька помогал. Он же принёс и завтрак — котелок пшёнки, пахнущей дымом. Каши, правда, было две ложки, но и то хорошо. Ели вдвоём, зачерпывая недоваренную, комковатую пшёнку пальцами.

— Думаешь, возьмёт его Еремей? — поинтересовался Метелька, щурясь. И пальцы облизал. — Вкусно… жаль, что мало. Но ничего… если поезд будет, то и провизии подвезут.

Неплохо бы.

Нет, в генеральском вагоне голод не планировался. Тут тот же запас пряников такой, что дня на три хватит, а кроме них иной всякой снеди имелось. От Матрёны вон пахло сыром и маслом — голодное Савкино тело эти запахи улавливало чётко — но нам этого не предлагали.

А мы и не просили.

— Не знаю… думаю, что надавят и никуда он не денется.

— А нас куда?

Сам хотел бы знать. Но ответа на этот вопрос у меня не было.

— Может, к деду моему отвезут. А там и видно будет…

Что-то есть у меня сомнения, что этот дед мне сильно обрадуется. Вот и Метелька тоже сомневается. Вздыхает. И предлагает:

— Пройдёмся? К кострам. Тут недалече.

И мы идём. Медленно так. Я едва-едва ноги переставляю. А через каждый десяток шагов приходится останавливаться, чтобы перевести дыхание. Старик, право слово… но до костров добрались.

Их разложили широким полукругом, отделяясь огнём от леса, который виднелся чёрною сплошною стеной. И страх людей перед тем, что скрывалось за стеной, был вполне понятен.

А людей много.

И кажется, будто кого-то узнаю… или нет? Женщины. Мужчины. Запах пота и грязи. Какие-то тряпки, растянутые на верёвках, шалаши из веток и ощущение, что так было всегда. Я Метельке и сказал. А он пожал плечами и ответил:

— Так ить… привычные. Чай, лето вон… летом многие так и живут.

— Так — это как?

— Ну, на летние квартиры выходят. Так это называется. Мне один сказывал, у которого тятька на заводе помер, что как лето, то чего за квартиру-то платить? Это ж три рубля, а то и пять-шесть. За общежитию при заводе тоже вычитают, а так-то — бесплатно… [32]

Меж костров носились дети, полуголые и чумазые.

Кто-то пел.

Кто-то глядел на нас, но не спешил приближаться. Да и глядел-то с опаскою. И я вдруг явно осознал, что и среди этих людей мы чужие. Слишком… сытые? Нарядные? Даже при том, что Метелькина одежда так и не отстиралась от крови. Но в ботинках вот и при перспективе жизненной.

Вот же ж…

Ни там, ни там… и главное, я и сам не могу со всей определённостью сказать, где наше с Савкой место.

Ничего. Выясним.

Глава 22

«Следует понимать, что так называемое энергетическое истощение, вызванное кратким чрезмерным напряжением дара, влияет не только на тонкое тело дарника, но имеет ряд конкретных физических проявлений, которые косвенным образом свидетельствуют о наличии этого истощения и могут быть использованы для постановки диагноза. Основными так называемыми внешними признаками являются сильнейшая физическая слабость, порой вызывающая ригидность отдельных групп мышц, затрудненное дыхание, нарушение сердцебиения, в том числе функциональная аритмия, краткие повторяющиеся приступы тошноты и головокружения. Параллельно следует отметить дестабилизацию эмоциональной сферы, вплоть до приступов истерии или, наоборот, развития кататонического синдрома. В то же время ряд пациентов, не имевших внешне острых проявлений эмоциональной нестабильности, упоминали о появлении суицидальных мыслей или же желания причинить вред кому-либо. Некоторые признавались, что фантазии об убийстве других людей были столь яркими и подробными, что пугали их самих. Таким образом нельзя недооценивать опасность даже слабых, так называемых, кратких срывов…»

«Медицинский вестник»

Поезд прибыл ближе к полудню. Сперва дрожь на рельсах почуяли детишки, которые меж этих рельс и носились, собирая, то ли какую-то траву, то ли оставшиеся после перестрелки гильзы. Они с визгом покатились с насыпи, крича:

— Едуть! Едуть!

И следом зашевелились, забеспокоились взрослые. Некоторые из них, точно спохватившись вдруг, что от приехавших не факт, что добра ожидать следует, потянулись к лесу, который ещё недавно их пугал. Другие принялись собирать тряпки.

Кто-то затянул молитву. И вскоре иные голоса подхватили её.

— Идём, — сказал я Метельке.

Мы, расположившись в стороне, наблюдали за лагерем, потому как больше всё одно нечем было заняться. Чувствовал я себя странно. Не то, чтобы плохо. Скорее уж мотало. То вдруг хотелось сделать чего-то, причем не что-то конкретное, а вот просто взять и сделать, не важно, главное, не сидеть на месте, то наоборот, жажда деятельности сменялась апатией, а та в свою очередь приводила к мыслям, что и шевелиться-то не стоит, нет в этом никакого смысла. И вообще смысла нет. На смену апатии приходило безотчётное веселье и я начинал хихикать, причём мозгами понимая, что это не нормально. Мелькнула даже трусливая мыслишка, а не свихнулся ли я часом?

Очень может статься.

И потому хихиканье я это давил, как потом и слёзы, комом подкатившие к горлу. Правда, постепенно стало отпускать. Вроде как даже в голове прояснилось. Настолько, что пришло понимание: гостей лучше встречать, прикрывшись широкою спиной Еремея. Что-то не было у меня уверенности, что эти гости с добром едут.

Хоть ты