— мощный, на весь город. «Мёртвая рука» — артефакт, который активируется при критическом повреждении носителя. Или по команде. Сообщение: агент уничтожен. Операция провалена.

Кто-то наверху — в этом городе, за этими стенами — только что получил сигнал.

Масочник смотрел на меня. Кровь текла из раны, пропитывая одежду. Лицо — серое, искажённое болью, но глаза — спокойные. Он знал, что проиграл. Принял это — как профессионал, без истерики.

— Кто ты? — спросил он хрипло.

Я не ответил. Вместо этого — телекинетический захват: прижал его к стене, обездвижил. Аккуратно, без лишнего давления — живой пленник ценнее мёртвого трупа.

Дубровин стоял у дальней стены. Вжавшись в бетон, как будто хотел раствориться в нём, стать частью камня, исчезнуть. Лицо — мокрое от пота, белое, с дрожащими губами. Глаза — огромные, остекленевшие, смотрели на меня с тем первобытным ужасом, который испытывает человек, впервые столкнувшийся с чем-то, превосходящим его понимание.

Он видел весь бой. Видел, как я разобрался с двумя Подмастерьями за четыре секунды. Видел, как дрался с масочником — Адептом, который, судя по всему, был одним из самых опасных боевиков «Наследия» в Новомосковске. Видел, как перехватил огненную плеть голой рукой. Видел прорыв — скачок ауры, который даже он, не боевой маг, а Адепт-снабженец, смог ощутить.

— Б-боярин Дубровин, — сказал я, подходя к нему. Голос — ровный. Спокойный. Без угрозы, без злости. — Советник при дворе князя Андрея Дмитриевича. Адепт четвёртого ранга. Ответственный за снабжение дружины и закупки магических компонентов.

Он не ответил. Рот открывался и закрывался — как у рыбы на берегу.

— У вас есть два варианта, — продолжил я. — Первый: вы молчите, и я передаю вас Ордену Карающих вместе с содержимым этих ящиков, бумагами со стола и показаниями вашего масочного друга. В этом случае вас ждёт допрос. Формальный, с протоколом, с записью. Орден умеет задавать вопросы, боярин. Вы это знаете.

Пауза. Дубровин моргнул. Задышал — рвано, часто.

— Второй вариант: вы сотрудничаете. Добровольно, полно и честно. Рассказываете всё, что знаете о «Наследии», о «Совете», о человеке в серебряной маске, о каждом контакте, каждой встрече, каждом медяке, который прошёл через ваши руки за последние восемь лет. В этом случае у вас есть шанс. Не гарантия — шанс. Но это больше, чем ничего.

Дубровин сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось вверх-вниз.

— Они… они убьют меня, — прошептал он. — Если узнают, что я—

— Они уже знают, — сказал я, кивнув на масочника, прижатого к стене. — Его амулет сработал. Сигнал ушёл. «Наследие» в курсе, что эта точка провалена. Вопрос не в том, узнают ли они — а в том, где вы окажетесь, когда они начнут зачистку. Здесь, один, без защиты? Или под охраной Ордена, за стенами, которые они не пробьют?

Дубровин закрыл глаза. Постоял так — секунду, две, три. Потом открыл. И в его взгляде — всё ещё испуганном, всё ещё жалком — мелькнуло что-то похожее на решимость. Решимость загнанного в угол человека, который понял, что выбора нет.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я… расскажу. Всё расскажу. Только… уведите меня отсюда. Пожалуйста.

Я кивнул. Повернулся к ящикам. Открыл ближайший — крышка поддалась легко, без замка. Внутри — флаконы. Чёрная маслянистая жидкость, знакомая по описаниям Сергея и по образцам из Каменки. Стимуляторы. Двадцать штук в ряд, в войлочных гнёздах, аккуратно упакованные.

Доказательство. Неопровержимое, вещественное, материальное.

Я достал Гримуар, зафиксировал содержимое — каждый ящик, каждый флакон, каждую бумагу со стола. Маршруты караванов. Имена получателей — не инициалы, а полные имена, с должностями и адресами. Расписание поставок на три месяца вперёд. Финансовые записи — суммы, даты, подписи.

Золотая жила. Даниил получит всё, о чём мечтал два года.

Шум сверху. Шаги — быстрые, тяжёлые. Деревянная лестница заскрипела. Я развернулся, меч наизготовку — и увидел Сергея. Он спускался по лестнице, пригнувшись, с мечом в руке и настороженным выражением лица.

— Внизу чисто? — спросил он, окинув камеру взглядом. Масочник у стены. Два Подмастерья — один на полу, зажимающий рану на предплечье, второй без сознания. Дубровин — бледный, трясущийся, но на ногах.

— Чисто, — сказал я.

Сергей посмотрел на масочника. Потом — на меня. И я увидел, что он почувствовал. Не увидел — именно почувствовал. Мою ауру. Изменившуюся. Другую.

— Ломанул, — сказал он. Тихо. Без удивления — с чем-то, что можно было принять за гордость. Или за облегчение.

— Ломанул, — подтвердил я.

Он кивнул. Не стал поздравлять, не стал расспрашивать — потому что знал: это не тот момент. Вопросы будут потом. Обсуждение — потом. Сейчас — работа.

— Сигнал ушёл, — сказал я. — Амулет масочника. «Мёртвая рука». У нас мало времени.

Сергей мгновенно переключился — из товарища в бойца, из наблюдателя в оперативника.

— Сколько?

— Не знаю. Зависит от того, кто принял сигнал и как быстро отреагирует. Может — час. Может — двадцать минут.

— Тогда работаем быстро. Пленных — через катакомбы. Дубровина — к Даниилу, сейчас же. Ящики…

— Ящики берём сколько унесём. Остальное — уничтожить.

Сергей подошёл к раненому Подмастерью. Тот смотрел на него снизу вверх — с болью, со страхом, с пониманием, что сопротивляться бессмысленно. Сергей присел рядом, аккуратно забрал у него меч и амулеты. Потом — ко второму, без сознания: обыскал, изъял оружие.

Я занялся масочником. Снял с него амулет — выгоревший, почерневший, бесполезный. Маску — оставил: снимет Даниил, если захочет. Перевязал рану на плече — грубо, походным узлом, достаточно, чтобы не истёк кровью до допроса. Масочник молчал. Смотрел на меня — спокойно, неотрывно. Не просил пощады. Не угрожал. Профессионал до конца.

— Идём, — сказал я. — Все. Сейчас.

Через катакомбы — быстро, без остановок. Сергей вёл Дубровина — тот шёл покорно, механически переставляя ноги, как человек во сне. Я — масочника, придерживая телекинезом: раненое плечо не позволяло ему двигаться в полную силу, и он хромал, привалившись к стене, оставляя на камне тёмные мазки крови. Двух Подмастерьев мы связали и оставили в камере: забирать четверых было бы слишком медленно, а время горело. Позже — за ними пришлют людей Даниила.

Перед уходом я сделал две вещи. Первая — забрал один ящик со стимуляторами: двадцать флаконов, вещественное доказательство. Второй ящик — вскрыл и выбил днища у флаконов, дав чёрной жидкости растечься по каменному полу. Бумаги со стола — все до единой — в поясную сумку. Вторая — прожёг оставшиеся ящики огнём. Не жалея маны, не экономя. Новый, расширенный резерв позволял — я чувствовал это с отчётливостью, которая раньше мне была недоступна. Раньше сжечь пятнадцать