когда отрабатывал стандартную связку «огненная стена — воздушный кулак — телекинетический захват»: связка, которая раньше требовала трёх отдельных команд с паузами на перезарядку, прошла одним непрерывным потоком, без разрывов, без задержек — как вода через широкую трубу, а не через узкое горло бутылки.

Я повторил. И ещё раз. И ещё. Результат стабильный — не случайность, не всплеск адреналина. Пропускная способность каналов выросла. Ощутимо.

Гримуар подтвердил: плотность магического потока увеличилась на двенадцать-четырнадцать процентов по сравнению с замерами месячной давности. Резерв маны — глубже на пятнадцать-двадцать процентов. Скорость восстановления после расхода — выше на треть. Все параметры ползли вверх, медленно, но неуклонно, как прилив.

Осквернённый биореактор. Скверна, прошедшая через моё тело в бункере под Лысыми Холмами. Она что-то запустила — процесс, которого не было в спецификации, которого не предусматривали создатели проекта «Витязь». Моё тело не просто адаптировалось к магии этого мира — оно интегрировало её. Встраивало в модифицированную физиологию, как встраивают новый модуль в работающую систему. Не было конфликта, не было отторжения — была… сонастройка. Генная инженерия двадцать первого века и магия двадцать четвёртого находили общий язык внутри моего организма, и результатом этого диалога было то, что я с каждым днём становился сильнее.

Я чувствовал порог. Стену, за которой начинался пятый ранг — Мастер. Не абстрактно, не теоретически — физически, как чувствуешь дверь в тёмной комнате, когда кончики пальцев уже касаются дерева, но ручку ещё не нашёл. Мои заклинания приобретали ту плотность, ту весомость, которой раньше не было. Огонь горел жарче. Воздушные лезвия резали глубже. Телекинез держал больший вес. Каждая тренировка — каждый спарринг с Сергеем, каждое упражнение на контроль, каждый час медитации — приближала меня к этой двери на один шаг.

Сергей видел это. Ощущал — буквально, через ауру, которую мы не скрывали друг от друга во время тренировок.

— Ты скоро ломанёшь порог, — сказал он на исходе второй недели, когда мы сидели в катакомбах после особенно жёсткого спарринга. У меня кровила рассечённая бровь — Сергей не церемонился, и правильно делал. У него — распухшее запястье, которое я зацепил телекинетическим захватом чуть сильнее, чем планировал. — Я это чую. Твоя аура… она уплотняется. Как будто слои наращиваются сами собой.

— Знаю, — ответил я. — Но до Мастера ещё…

— Близко. Ближе, чем ты думаешь. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Может случиться в любой момент. В бою, в медитации, во сне. Когда порог ломается — это не постепенный переход. Это щелчок. Как будто кто-то поворачивает ключ, и всё встаёт на место.

Он знал, о чём говорил. Витязь-2М — предыдущее поколение, но тоже далеко не слабое. Сергей прошёл через свой порог ещё в первые годы после пробуждения, и хотя моя модификация третьего поколения давала мне преимущество в скорости магического роста, его опыт прорыва был реальным, прожитым, и я доверял его оценке.

Скоро. Но не сейчас. Сейчас — работа.

Три недели наблюдения за Дубровиным дали больше, чем я ожидал, — и меньше, чем хотел.

Больше — потому что мы вскрыли его распорядок с точностью, которая позволяла предсказывать каждый его шаг за час до того, как он его сделал. Боярин Савелий Игнатьевич Дубровин, советник при дворе князя Андрея, Адепт четвёртого ранга, был человеком привычки. Подъём — в семь утра. Завтрак — в малой столовой, один, без семьи. К девяти — карета в Магический Совет: заседания, бумаги, контракты. Обед — в трактире «Золотой Карп» на Соборной площади, обычно с кем-нибудь из членов Совета или купеческих старшин. После обеда — канцелярия при дворе Андрея: подписи, печати, курьеры. Вечером — домой, в поместье на улице Белых Лип, в Верхнем городе. Ужин с семьёй. Отбой — около десяти.

Скучная, размеренная жизнь чиновника средней руки. Идеальное прикрытие.

Меньше — потому что прямых контактов с «Наследием» мы не зафиксировали. Почти ни единой зацепки — кое-что всё же нашлось. Ни тайных встреч, ни подозрительных курьеров, ни ночных визитов в сомнительные места. Дубровин жил так, как должен жить честный боярин: предсказуемо, открыто, скучно. Три недели — и ни одного факта, который сам по себе мог бы стать доказательством в руках Даниила.

Слежку вели мы — лично, вдвоём с Сергеем. Только мы. Даниил не доверял собственным оперативникам — крот в его структуре за два года работы слил каждое серьёзное наблюдение, и рисковать ещё раз он отказывался категорически. Витязи были единственными, кого крот не мог скомпрометировать, потому что не знал об их существовании. В этом и состоял наш главный козырь — мы были вне системы, невидимые для того, кто привык контролировать систему изнутри.

Впрочем, я подозревал, что помимо нас за Дубровиным наблюдал и кто-то из людей Даниила — отдельно, параллельно, не пересекаясь с нами и не зная о нас. Даниил был не из тех, кто кладёт все яйца в одну корзину. Скорее всего, он задействовал двух-трёх оперативников, которым доверял чуть больше остальных, — понимая, что их информация может быть скомпрометирована, но используя её как дополнительный канал. Перекрёстная проверка. Я бы на его месте действовал так же.

А вот то, что нашлось, было связано с единственным отклонением в распорядке боярина.

Каждые восемь-девять дней — с поразительной регулярностью — Дубровин нарушал собственный график. Вечером, после ужина, когда семья ложилась спать, он выходил из поместья через заднюю калитку. Один, без охраны, без слуг. В простом плаще — без боярских знаков, без гербов. Впрочем, Адепту в городе не то чтобы остро требовалась — Дубровин сам по себе был немалой силой. Четвёртый ранг означал, что в случае нападения какой-нибудь уличной шпаны или даже группы наёмников средней руки он вполне мог за себя постоять. Телохранители при нём были скорее данью статусу, чем реальной необходимостью. Поэтому ночные выходы в одиночку не вызывали подозрений у его домашних — боярин имел право прогуляться, и никто не посмел бы ему это запретить.

Он шёл пешком — через Верхний город, через заставу в Средний, по тихим улицам до неприметного винного погреба на Бочарной улице.

Первый раз я засёк это на пятый день наблюдения. Второй — на тринадцатый. Третий — на двадцать первый. Паттерн. Железный, как часовой механизм.

Винный погреб принадлежал некоему Фролу Кузьмичу — торговцу средней руки, специализировавшемуся на южных винах. Ничем не примечательное заведение: каменный подвал, дубовые бочки, прилавок наверху. Я проверил — Фрол действительно торговал вином, имел лицензию, платил налоги. Чист, как слеза младенца.

Но в первый же раз, когда я