class="p1">У ворот было пусто. Только грязный снег, ящики и ворона на столбе.

— Ушел, — сказала Аленка. — Через дорогу. Все, не вижу, далеко.

Марек стоял у ворот и держал ребенка за руку, и его трясло.

— Что с тобой? — испугалась девочка. — Дядь Марек, ты чего? Я плохо сделала?

— Нет, — сказал Марек. — Ты хорошо сделала. Ты, Аленка, сейчас такое сделала, что я тебе даже объяснить не смогу.

Домой ехали молча, и всю дорогу Марек думал.

Той же зимой, всего несколько месяцев назад, он не смог помочь парню по имени Витек.

Витек взял у Силы присутствие, чтоб его не видели. Взял на час, а испугался и потратил до дна. И стал никем: живой, дышащий, ходящий, и при этом отсутствующий. Его не видела мать. Его не видел продавец в магазине. Его перестали помнить соседи, и вещи его висели в коридоре ничьи.

А Марек тогда сказал ему: не могу. У тебя нет нити, мне не за что взяться. И ушел, и не сумел даже проститься толком, потому что через полчаса перестал его видеть.

Несколько месяцев прошло, а помнил каждое слово.

Ночью, дома, он достал из-под кровати ящик с тетрадями и нашел нужную. Раскрыл на нужной странице.

Аккуратным своим почерком там было записано: «В. 21 г. Присутствие до дна. Помочь не смог. Нити нет».

И ниже, другими чернилами, приписано позже: «Приходил еще раз. Не нашел».

Марек сидел на полу с тетрадью на коленях.

Он ведь приходил. Недели через три после того, как ушел от Витька, он вернулся в ту квартиру на окраине за рынком. И там никого не было. То есть квартира была, вещи были, чай в кружке был, а Витька Марек найти не смог, сколько ни заставлял себя смотреть. Постоял, позвал, походил по комнатам, потрогал холодную кружку и ушел.

И записал: не нашел.

А теперь у него была девочка, которая видит дырки в мире.

— Первый, — сказал Марек, поднимая голову.

Старик не спал, лежал на лавке в темноте.

— Ну?

— Стертых можно найти, — сказал Марек. — Аленка их видит. Не как людей — как дырки. Она сегодня одного увидела на рынке.

Первый долго молчал.

— Двенадцать, — сказал он наконец, и голос у него дрогнул.

— Что?

— Двенадцать человек, — сказал первый. — На Кузнечной. Девять лет назад. Которых я стер и которые с тех пор ходят где-то, и их никто не видит. Я их девять лет ищу, Марек. Ты думаешь, я не пробовал? Я по городу ходил как дурак и звал в пустоту. Я объявления писал и на столбы вешал, для тех, кто прочтет и себя узнает. Ничего.

Старик сел, свесил ноги.

— А ты сейчас говоришь, что их можно найти.

— Одного я хочу найти первым, — сказал Марек. — Не твоих двенадцать. Одного парня. Витька.

— Найти-то можно. — Первый потер лицо здоровой рукой. — Найти — это полдела. А вернуть как? Ты ему нить откуда возьмешь? Он ее всю отдал.

— Не знаю, — сказал Марек. — Буду думать.

— Тут думай не думай. — Старик кряхтя лег обратно. — За нить платят нитью. Своей или чужой. Ты его сможешь вернуть, только если кто-то за него заплатит. А за него платить некому, Марек. Его никто не помнит.

Марек сидел на полу, держа на коленях тетрадь с записью «помочь не смог».

— Некому, — согласился он.

И подумал: кроме меня.

Глава восемнадцатая. Своим местом

Спорили три дня.

Начал первый, и начал в лоб.

— Не смей, — сказал он, когда Марек в первый раз выложил, что задумал. — Слышишь? Даже не примеряйся.

— Я еще не знаю, как это делается.

— Знаешь. — Старик сел на лавке, и это ему далось тяжело. — Ты все знаешь, ты пятнадцать лет этим кормишься. Место в чужой памяти — это вещь. Ее можно взять и можно отдать. Ты хочешь отдать свое.

Марек молчал.

— За парня, — сказал первый. — За парня, которого ты видел два раза в жизни и который тебе никто.

— Он живой, — сказал Марек. — Он ходит по городу, и его никто не видит. Ты про такое лучше моего знаешь, у тебя двенадцать таких.

Тут старик замолчал, и Марек понял, что попал по больному, и пожалел, но не извинился.

Лиза встала на его сторону в тот же вечер, и это Марека удивило.

— Пусть делает, — сказала она первому. — Чего вы?

— Ты не понимаешь, девочка.

— Я понимаю. — Лиза резала хлеб и не поднимала глаз. — Я лучше вас всех понимаю. Моего Славку закопали с иглами, которых он в жизни в руках не держал. И его мать теперь ходит и знает, что весь подъезд считает ее сына наркоманом. И ничего не сделать, потому что бумага подписана и дело закрыто. — Она положила нож. — А тут можно сделать. Тут человека можно вернуть. И вы говорите — не смей?

— Я говорю, что цена дурная.

— Цена всегда дурная, — сказала Лиза. — Я тут четвертый месяц живу, я уже поняла.

Аленка слушала все это из своего угла.

На третий вечер она подошла к Мареку, когда он вышел на крыльцо покурить.

— Дядь Марек.

— Не спишь?

— Я подумала. — Девочка стояла, замотанная в одеяло, и смотрела не на него, а куда-то ему в грудь, как всегда. — Дед говорит, что тебя забудут. Не все, а те, кому ты помогал.

— Так.

— А я не забуду?

Марек затянулся.

— Не забудешь, — сказал. — Ты мне не клиент. Ты моя.

Девочка подумала.

— Тогда ладно, — сказала. — Тогда ищем его.

Искали четыре дня.

Начали с квартиры на окраине за рынком, и там их ждала первая неприятность: в квартире жили люди.

Дверь открыла молодая женщина с ребенком на руках. За ее спиной был ремонт, свежие обои в цветочек, пахло краской.

— Вы к кому?

— Тут парень жил, — сказал Марек. — Молодой. Витек.

— Не знаю никакого Витька. — Женщина поправила ребенка. — Мы третий месяц тут. Квартира ничья была, мы через агентство.

— Ничья?

— Ну говорят, хозяин пропал давно, и родни нету. Такое бывает. — Она нахмурилась.

— А вам чего?

— Ничего, — сказал Марек. — Извините.

— Ничья квартира, — сказал Марек. — За три месяца человека вымело из его собственного жилья, и никто даже не спросил, где он.

Аленка держалась за перила и молчала. Потом сказала:

— Тут нет дырки, дядь Марек. Я смотрела. Он тут не живет больше.

Дальше пошли наугад.

Ходили по городу пешком, потому что в автобусе Аленка терялась — слишком много нитей сразу, у нее начинала болеть голова. Ходили медленно, часами, и девочка вертела головой и смотрела, а Марек вел ее за руку