прийти и сказать: мне страшно. Ни одного человека. Только я, враг.

— И что?

— И то, что он пришел и я его выгнал, — сказал Марек. — И теперь его сожрали. И знаете, что самое поганое? Что я бы и сегодня отказал. Второй раз бы отказал, и третий. Я все правильно сделал, первый, вот в чем беда. Все правильно, а на душе как в сортире.

Он встал, надел куртку.

— Пройдусь, — сказал.

Вышел на крыльцо.

Вечерело. Над полем стояло красное низкое солнце, и снег был розовый, а тени от забора длинные и синие. Из трубы шел дым. За стеной было слышно, как Витек что-то говорит и как Аленка хохочет — за три дня парень оказался единственным человеком в доме, который умел смешить эту девочку.

Марек стоял и слушал.

Ремез мертв. Тихой мертв. Славу и Гриню закопали в феврале.

А Витек сидит в тепле и рассказывает ребенку что-то смешное, и его слышно, и его видят, и Лиза помнит, что он приходил на день рождения с гитарой.

За это триста человек его забыли. И это, если считать по-честному, было дешево.

Глава девятнадцатая. Обход

Тетради Марек перебирал два дня.

Четыреста двенадцать дел за пятнадцать лет. Он выписал на отдельный лист всех, у кого долг остался невзысканным, — тех, кто взял, получил свое и до сих пор не заплатил.

Таких вышло семьдесят четыре человека.

— Семьдесят четыре, — сказал он вечером за столом. — Это те, про кого я знаю. А по городу их сотни. Может, тысячи.

— И все — еда, — сказал первый.

— И все еда.

Лиза оторвалась от шитья.

— Так что вы, поедете по всем?

— По всем, кто в городе и кого найду. Начну с тех, у кого долг постарше. Он идет от старого к новому, мы это по карте видели.

— И что вы им скажете?

Вот тут Марек и запнулся.

Потому что сказать было нечего.

Он думал об этом всю ночь и не придумал. Не запрешь человека в квартире, не наденешь на него оберег, не спрячешь долг под матрас. Лютый находит по запаху, а запах у человека внутри.

— Скажу, чтоб не сидели одни, — сказал наконец Марек. — Он берет одиноких. Тех, кого некому хватиться. Значит, надо, чтоб рядом были люди. Чтоб кто-то каждый день заходил и смотрел, дышит человек или нет.

— И все?

— И все, — сказал Марек. — Больше я ничего не могу.

Первым в списке был мужик с Кирпичной, взявший в двухтысячном году.

Марек нашел его во дворе, тот чинил мотоцикл. Пятьдесят с чем-то, лысый, руки в масле.

— Здравствуйте, — сказал Марек. — Меня зовут Марек. Я к вам приходил в двухтысячном.

Мужик поднял голову.

— Ко мне?

— К вам. У вас тогда с сыном была история, помните?

Мужик вытер руки о тряпку и посмотрел на Марека внимательно, и Марек по этому взгляду сразу все понял.

— Слушай, — сказал мужик. — Я тебя не знаю.

— Знаю, что не знаете. Я не за этим. Я предупредить.

— Ты кто вообще? — Мужик выпрямился, и в руке у него оказался гаечный ключ. Не угрожающе, просто в руке. — Ты из этих, что ходят и в бога зовут?

— Нет, — сказал Марек. — Послушайте меня две минуты, и я уйду. Вы двадцать пять лет назад кое-что просили и получили. И до сих пор не заплатили. Так бывает, долг может висеть годами. И сейчас по городу ходит человек, который такие висящие долги находит и забирает себе вместе с жизнью. Люди сохнут за неделю и умирают. Врачи ничего не находят.

Мужик слушал с каменным лицом.

— Не сидите один, — сказал Марек. — Пусть к вам каждый день кто-нибудь заходит. Жена, дети, сосед, кто угодно. Если начнете хуже есть и худеть — сразу к людям, не оставайтесь в квартире.

Молчание.

— Все, — сказал Марек. — Я пошел.

Он повернулся и пошел к арке.

— Эй, — сказал мужик в спину.

Марек остановился.

— А ты откуда знаешь, что я просил? — спросил мужик. Голос у него изменился. — Я ж никому. Я жене не говорил.

— Я записал, — сказал Марек. — У меня тетради.

И ушел.

Так прошло восемь дней.

Он обошел двадцать шесть человек, и это было самое унизительное занятие в его жизни.

Его не помнил никто. Он приходил, называл себя, говорил про дело пятилетней или десятилетней давности, и человек смотрел на него как на сумасшедшего. Двое послали матом. Одна женщина вызвала милицию, и Марек ушел через двор, пока не приехали. Мужчина в частном доме на Заречной спустил на него собаку.

Некоторые слушали. Немногие. Марек видел, как они слушают: с тем вежливым каменным терпением, с каким слушают припадочных, чтоб те скорее ушли.

Верили, может, двое или трое. И то потому, что у них уже кто-то умер похоже.

Вечером восьмого дня он вернулся домой и сел на крыльцо, не заходя.

Аленка вышла и села рядом.

— Опять никто? — спросила.

— Одна тетка поверила, — сказал Марек. — В шестом доме на Тракторной. У нее сестра в январе так умерла. Она сразу поверила, даже перебивать не стала.

— Это хорошо.

— Это хорошо. — Марек потер лицо руками. — Аленка, я вот что понял за эти дни. Я, оказывается, все пятнадцать лет работал не с людьми.

— А с кем?

— С их бедой. — Он говорил медленно, потому что сам только сейчас складывал. — Приходил, чинил и уходил. Меня не было в их жизни, я в ней был как сантехник. Пришел, прочистил, ушел. Они и раньше меня не помнили толком, просто теперь совсем не помнят. — Марек невесело хмыкнул. — Так что я, может, ничего особенного и не отдал.

Девочка помолчала.

— Ты сам себе врешь, — сказала она.

— Может быть.

— У тебя ниточка дергается, когда ты это говоришь. Как у того дядьки на рынке.

Марек посмотрел на нее и засмеялся, коротко и хрипло. Первый раз за неделю.

— Ладно, — сказал. — Врун так врун. Пойдем есть.

Про Ольгу он вспомнил на девятый день.

Вспомнил ночью, лежа без сна, и сел на раскладушке так резко, что скрипнули пружины.

Ольга Петровна. Мать Славы. Женщина, которая пришла на кладбище к свежей могиле сына и попросила у Силы, чтоб тот, кто это сделал, потерял свое.

И долг ее никуда не делся. Тихой перебил на себя только тот кусок, что целил в его дочь. А сама Ольга осталась должницей — за свою просьбу она не заплатила ничем.

Значит, она в списке. И у нее долг самый свежий из всех, кого он знает, — а Лютый