ко мне и просишь спасти тех, кто жрал чужое двадцать лет, от того, кто теперь жрет их. Это, Ремез, не беда. Это счет.

Ремез сидел прямо, слушал.

— Третья, — сказал Марек. — Слава и Гриня.

Тут Ремез опустил глаза.

— Ты приказал, — сказал Марек. — Тихой сделал, но приказал ты. Ты велел ему тянуть медленно, чтоб я посмотрел. Ты стоял и смотрел, как двое пацанов, которым по двадцать лет, дохнут на бетоне. И потом подкинул им шприцы, чтоб их матери на кладбище ходили с клеймом. — Голос у Марека не поднялся ни на ноту, и от этого было хуже. — Так вот, Ремез. Я тебе не помогу. И не потому, что я тебе мщу. Я тебе не мщу, мне на тебя плевать. Я тебе не помогу, потому что не хочу.

Ремез долго молчал.

— Ясно, — сказал наконец.

Поднялся. Взял шапку. Постоял, будто вспоминая, зачем пришел.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я ведь Тихого не убивал никогда. Двенадцать лет держал, а не убивал. Даже пальцем не тронул ни разу. Я, Марек, за всю жизнь своими руками ни одного человека не убил. Ни одного. Всегда кто-то другой.

— Это тебя не оправдывает.

— А я и не оправдываюсь. — Ремез надел шапку. — Я просто думаю: вот оно теперь идет за мной, и ему тоже, наверное, все равно. Оно не злое. Оно голодное. Как я был.

Пошел к двери. У порога остановился.

— Дочку Тихого вы забрали, — сказал, не оборачиваясь. — Я знаю, что она у вас. И знаю, что она видит.

Марек напрягся и потянулся к топору.

— Не дергайся, — сказал Ремез устало. — Я не за ней. Раньше — да, приехал бы и забрал. А теперь… — Он усмехнулся криво. — Теперь я на нее посмотрю, а она на меня посмотрит и скажет, сколько мне осталось. Я такого не хочу знать.

И вышел.

Машина завелась, развернулась и уползла в темноту. Красные огни долго мотались по кочкам, потом пропали за поворотом.

Марек стоял на крыльце и смотрел им вслед.

— Зря ты его отпустил, — сказал первый сзади. — Он тебе этого не простит.

— А что мне было делать, топором его?

— Не знаю. — Старик поежился. — Только я тебе так скажу. Мы сейчас видели живого человека, который уже мертвый. Его сожрут, Марек. Через неделю, через две. И знаешь, что будет самое поганое?

— Что?

— Что тебе будет его жалко, — сказал первый. — Не сейчас. Потом. Когда узнаешь.

В доме отодвинули шкаф. Лиза вышла на крыльцо, встала рядом, глядя туда, где пропали красные огни.

— Я все слышала, — сказала она.

— Знаю.

— Вы правильно ему отказали. — Она сказала это твердо, но голос был странный. — Правильно. Он Славку убил. Он бы и меня убил, если б я под руку попалась.

— Правильно, — согласился Марек.

Лиза постояла.

— А почему тогда так погано? — спросила.

Марек не ответил, потому что было погано и ему, и объяснить это он не умел.

Из-за двери выглянула Аленка.

— Уехал дядя? — спросила.

— Уехал.

— Хорошо. — Девочка помолчала. — Дядь Марек, а он умрет скоро, да?

Марек присел перед ней.

— Ты его нить видела? Через стенку?

— Немножко. — Аленка потерла глаза. — Она у него как… как яблоко, которое сверху хорошее, а внутри уже мягкое. Я такое у бабушки в палате видела, у соседки, за месяц до того, как ее увезли.

Лиза за спиной у Марека тихо сказала:

— Господи.

— Иди в дом, — сказал Марек девочке. — Холодно.

В город поехали через день, за продуктами и за керосином.

Взяли Аленку — Марек решил, что оставлять ее в поселке теперь страшнее, чем возить с собой. Лиза осталась стеречь дом и первого, который совсем плохо ходил.

На рынке было людно, шумно, воняло рыбой и мокрой картошкой. Марек тащил сумку, девочка держалась за его рукав и вертела головой.

— Ой, сколько тут ниточек, — бормотала она. — Как трава.

— Не отставай.

— Дядь Марек, а вон у той тети ниточка совсем как канат. Она, наверно, злая.

— Толстая нить — это не злая. Это упрямая.

Прошли ряды. Марек прицениваться не умел и не любил, брал что дают.

— Дядь Марек, а вон тот дядька врет, — сказала Аленка про мясника.

— Все они врут, тут рынок.

— Нет, он по-другому врет. У него ниточка дергается, когда он говорит. Как будто икает.

Марек посмотрел на мясника. Мужик как мужик, красный, в засаленном фартуке, рубил кости.

— Это ты у него совесть видишь, — сказал Марек. — Врет и сам себе не нравится. Значит, не совсем пропащий.

— А у кого не дергается?

— А у кого не дергается, к тому не подходи.

Девочка засмеялась, первый раз за неделю, и Мареку от этого смеха стало легче, чем от всего остального за последние дни.

А потом Аленка вдруг встала.

Встала посреди прохода, так что на нее налетела тетка с тележкой и обругала.

— Дядь Марек.

— Что?

— Там дырка.

Марек посмотрел, куда она показывала. Впереди был обычный проход между рядами, люди шли, кто-то торговался, мальчишка нес ящик.

— Где?

— Вон там, у весов. — Голос у девочки стал тонкий. — Там дырка в мире.

Марек присел на корточки рядом с ней.

— Объясни толком. Что за дырка?

Аленка морщилась, подбирая слова.

— Ну вот смотри. — Она провела в воздухе ладонью. — Везде люди, у всех ниточки. Это как… как ковер, знаешь? Ниточка к ниточке, узор такой. А вон там в ковре дырка. Кусок вырезали. Там ничего нет.

— Пусто?

— Не пусто! — Девочка мотнула головой. — Пусто — это когда никого нет. А там кто-то есть. Я его чувствую, он там стоит. Только у него ниточки нету совсем. Как будто человек есть, а ниточки нет.

Марек медленно выпрямился.

Он смотрел туда, на весы, и видел обычную рыночную суету. Женщина взвешивала лук. Мужик в тулупе считал деньги. Никакой дырки, никакой аномалии. Ничего.

Потому что Марек видел нити.

А отсутствие нити он не видел никогда. Пятнадцать лет он смотрел на мир и читал по ниткам, и там, где нитки не было, у него в глазах просто ничего не происходило. Пустое место. Ковер без дырки, потому что глаз сам достраивал узор.

А эта девочка видела не нити. Она видела узор целиком. И дырку в узоре видела сразу.

— Аленка, — сказал Марек, и голос у него сел. — Ты такое раньше видела?

— Не-а. Первый раз.

— А сейчас он там?

Девочка всмотрелась.

— Уходит, — сказала. — Вон туда пошел, к воротам. Дядь Марек, а кто это? Он больной?

Марек взял ее за руку и пошел, быстро, между рядами, расталкивая людей, к воротам рынка.