которых горе выжало досуха и они ходят и говорят, но их уже нет.

— Сына схоронила, — сказала она, впустив их на кухню. — Сорок дней позавчера справили. Двадцать девять лет было.

— Как он угасал? — спросил Марек.

— Быстро. — Женщина смотрела в стол. — За две недели. Здоровый парень был, шофер, а тут вдруг сохнуть начал. Врачи ничего не нашли. Просто высох и умер.

Первый тихонько тронул Марека за локоть и повел глазами в угол. Марек посмотрел.

Там, на кухне, у самой батареи, в воздухе висел след.

Не тень, не дымка. Мареку понадобилось несколько секунд, чтоб понять, на что это похоже, и когда понял, стало нехорошо: это было похоже на воронку в воде, ту, что остается на секунду, когда что-то большое ушло под воду и утянуло за собой. Только эта воронка не затягивалась. Она висела в углу кухни, крутилась медленно и была из ничего.

— Ваш сын, — сказал Марек. — Он у Силы просил когда-нибудь?

Женщина подняла на него глаза.

— Просил, — сказала. — Пять лет назад. В аварию попал, лежал разбитый, врачи говорили — не будет ходить. И он попросил ночью, в палате. Мне сам рассказывал потом, смеялся еще, говорил, мам, я как дурак с потолком разговаривал. А через месяц пошел. И бегал потом, и на работу вернулся.

— И не платил.

— Чего не платил?

— Ничего, — сказал Марек. — Ничего. Спасибо вам.

На улице первый привалился к стене барака и долго дышал.

— Видел? — спросил.

— Видел. Воронка.

— Оно свежее, Марек. Дня три, не больше. Такой след через неделю уже расходится.

Марек посмотрел вдоль улицы.

Была середина дня, но небо стояло низкое и серое, и снег на дороге был не белый, а какой-то мышиный, затоптанный. Барак напротив глядел темными окнами. И на всей улице не было ни одного живого человека, хотя время было обеденное.

— Пойдем-ка по следу, — сказал Марек.

Шли до вечера.

След вел странно и не был непрерывным. Проступал кусками: тут в подворотне, тут у столба, тут вдруг посреди пустыря, где вообще ничего не было. Марек его почти не чуял, а первый чуял лучше, потому что старик за девять лет своей стертости научился слышать пустоту — она была ему родня.

Прошли Депо, вышли к товарным путям, перелезли через насыпь.

Здесь начиналась промзона. Заброшенные цеха, разбитый асфальт, бетонные заборы с проломами. Место, где не бывает никого, кроме собак и тех, кому больше некуда идти.

И тут Марек впервые почуял сам.

Не воронку, не след. Марек почуял, как из воздуха ушло что-то, чего он раньше не замечал. Из этого места вынули жизнь. Не убили, не сожгли — просто выпили. Марек стоял между цехов и не слышал ни птиц, ни собак, ни ветра в проводах.

— Тут он и живет, — сказал первый шепотом. — Или где-то тут.

Они пошли дальше, вдоль стены длинного цеха, и Марек считал шаги, чтоб не думать о другом.

Цех тянулся долго, метров двести, и окна у него были выбиты все до одного, ровными рядами, как выбитые зубы. Внутри, в темноте, что-то капало. Марек заглянул в один проем и сразу отвернулся, потому что там, на бетонном полу, лежал снег — внутри, в закрытом помещении, куда снег попасть не мог никак. Лежал слоем, чистый, нетронутый, будто в цеху шла своя погода.

— Не смотри туда, — сказал первый, не оборачиваясь. — И не думай про это. Тут места гнилые. Где такой долго живет, там мир протирается.

— Как протирается?

— Как штаны на коленке. — Старик ковылял, тыкая палкой в наледь. — Он же не берет по правилам, Марек. Он не просит и не платит, а рвет. А где рвут, там дыры. И в дыры лезет всякое.

Марек хотел спросить, какое такое всякое, и не спросил. Потому что впереди, шагах в тридцати, посреди пустого двора, стояло дерево.

Обычный тополь, каких по всему городу тысячи. Только этот был мертвый, черный, без единой ветки — голый ствол, обломанный на высоте человеческого роста. И на него, до самого верха, была намотана колючая проволока. Кольцо за кольцом, плотно, аккуратно, виток к витку, как мотают нитку на катушку. Работы тут было на несколько часов.

— Это кто ж так, — пробормотал Марек.

— А ты нить его глянь.

Марек глянул. И увидел, что у мертвого дерева есть нить.

У мертвого дерева нити быть не должно. Нить есть у живого, а мертвое отпускает свою нить сразу, как перегоревшая лампочка отпускает свет. А у этого черного обрубка нить была: тонкая, серая, вялая, и уходила она не вверх, к Силе, как у всего живого на свете, а вбок и вниз, в землю, в сторону цехов.

— Он его кормит, — сказал первый тихо. — Или оно его кормит. Тут уже не разберешь.

Пошли дальше, обходя дерево по широкой дуге, и Марек все время ловил себя на том, что не хочет поворачиваться к нему спиной.

За углом лежала собака.

Здоровая дворняга, мохнатая, из тех, что держатся стаями на свалках. Лежала на боку в грязном снегу, целая, без единой раны. Марек присел, тронул. Тело было еще теплое.

— Сколько? — спросил первый.

— Час. Может, меньше.

Марек посмотрел на нить собаки. Собачья нить не такая, как у человека, — короче, проще, но она есть у всего живого.

Нить была надкушена. Тот же вырванный кусок, тот же неровный край.

— Он и зверье жрет? — сказал первый.

— Похоже, когда голодный, ест что попало. — Марек поднялся, вытер руку о штаны. — Значит, он голодный и он близко.

И в этот момент где-то за цехами хлопнула железная дверь.

Оба замерли.

Хлопок был обычный, бытовой, так хлопают двери на ветру в пустых зданиях по всему свету. Но в этой мертвой тишине он прозвучал как выстрел.

Первый вцепился Мареку в рукав.

— Уходим, — прошипел. — Немедленно.

— Он там.

— Я знаю, что он там! Поэтому уходим!

— Мы за этим и шли…

— Ты дурак? — Старик рванул его на себя с неожиданной силой. — Мы шли смотреть след, а не лезть ему в пасть! Марек, у меня одна рука сухая и я хожу с палкой, а ты просто мужик сорока лет! Что мы ему сделаем? Ты видел собаку? Она сдохла за минуту и даже не тявкнула!

Марек стоял и смотрел в сторону цехов.

Умом он понимал, что старик прав. Всем своим пятнадцатилетним опытом понимал: не лезь туда, где не знаешь ни правил, ни цены. А внутри было другое. Внутри было тянущее, злое любопытство, которого он в себе раньше не знал, и оно тянуло его