все такой же. Черный, короткий, воняющий сыростью.

— Тут, — сказал Марек. — Здесь я лежал.

Аленка молчала. Она стояла у входа и не шла дальше, и Марек, обернувшись, увидел, что личико у нее стало странное.

— Дядь Марек, — сказала она. — Тут много.

— Чего много?

— Ниточек. — Девочка подняла руку, показывая в темноту. — Только они не как у живых. Они старые. Они лежат тут, как… как паутина в углу, знаешь? Старая, серая. Их много, дядь Марек. Тут кого-то много умирало.

Первый за спиной у Марека тихо выругался.

— Место такое, — сказал он. — Я ж тебе говорил. Оно рыбное. Сюда она заглядывает.

Марек шагнул вглубь, вытянув за собой девочку. Дошел до середины, до того места, где ноги останавливались сами.

— Смотри на меня, — сказал он. — На узел мой смотри. Что там?

Аленка смотрела долго. Так долго, что Марек начал мерзнуть.

— Он открывается, — сказала она наконец шепотом. — Дядь Марек, твой узелок тут открывается. Он тут не такой тугой, как в поезде. Он как будто дышит.

— Что там внутри?

— Не вижу. — Девочка сдвинула брови. — Темно. Там что-то есть, но оно как в мешке. Я знаю, что есть, а достать не могу.

— Попробуй.

— Не смей, — резко сказал первый сзади. — Марек, ты что творишь. Ей нельзя брать.

— Она не берет, она смотрит.

— Тут и смотреть опасно! — Старик подошел, стуча палкой. — Ты забыл, где стоишь? Тут место жадное, оно у нее и без спросу возьмет!

И тут Аленка закричала.

Не громко. Она вскрикнула коротко, как вскрикивают дети, наступив босой ногой на стекло, и вцепилась в Марека обеими руками, и стала пятиться, волоча его за собой к выходу.

— Уйдем! — забормотала. — Уйдем, дядь Марек, уйдем отсюда!

Марек подхватил ее на руки и вынес из перехода, и первый заковылял следом, оглядываясь.

На улице, под фонарем, девочка тряслась и не отпускала его шею.

— Что? — Марек попытался отцепить ее руки. — Аленка, что ты увидела?

— Он там, — сказала она, стуча зубами. — В старых ниточках. Тот, у которого рот.

Марек и первый переглянулись поверх ее головы.

— Он там сейчас? — тихо спросил Марек. — Живой, стоит и смотрит?

— Не-е-ет. — Девочка мотала головой. — Не сейчас. Его нитка там лежит, старая, вместе с теми. Как будто он там был давно-давно и часть себя оставил. Она там лежит и не гниет, дядь Марек. Она живая. И она…

Аленка захлебнулась.

— И что? — Марек тряхнул ее. — Договаривай.

— Она на тебя смотрела, — сказала девочка. — Она там лежала-лежала, а как ты вошел, она повернулась. И на тебя смотрит. Как будто узнала.

Обратно шли молча.

Марек нес девочку на руках, хоть она и была уже тяжеловата, а первый ковылял рядом, и палка его стучала по мерзлому асфальту, и этот стук был единственным звуком на всю улицу.

У остановки старик наконец сказал:

— Значит, он был там.

— Был, — сказал Марек. — Той ночью. Семнадцать лет назад. В том же переходе, где я лежал.

— И часть его там осталась.

— И она меня узнала.

Первый остановился, повернулся к нему.

— Марек. — Голос у старика был непривычный, тихий. — Ты хорошо помнишь ту ночь? Кто тебя пырнул?

Марек стоял с ребенком на руках под голым фонарем и честно пытался вспомнить.

Нож помнил. Холод бетона помнил. Даже раздавленный окурок в полуметре от лица помнил.

А лица человека, который его убивал, не помнил совсем.

Глава шестнадцатая. Тропа

Начали с карты.

Марек купил в поселковом магазине школьный атлас области, вырвал нужный лист и разложил на столе, придавив углы кружками. Первый принес свою тетрадь, засаленную, распухшую от вложенных бумажек, и они сели вдвоем при керосинке, потому что свет в поселке к вечеру давал такое напряжение, что лампочка тлела вполнакала.

— Заречье, — сказал первый, водя скрюченным пальцем. — Двенадцать лет назад. Мужик, лет пятьдесят, я тогда мимо шел, глянул и обомлел. Из него выгрызено было. Помечай.

Марек ставил карандашом крестики.

К полуночи на листе стояло девятнадцать крестиков.

Девятнадцать — это те, кого первый сам видел или про кого слышал так, что можно верить. Плюс четверо из подъезда Раисы Ивановны. Плюс Валентина, которую успели. Двадцать четыре.

Марек смотрел на карту и не понимал, что видит. Крестики лежали как попало, россыпью, без всякого порядка. Восток, запад, центр, окраины. Ни линии, ни круга, ни узора.

— Бессмыслица, — сказал он. — Он что, наугад?

— Может, и наугад. — Первый потер глаза. — Жрет там, где нашел.

— Нет. — Марек мотнул головой. — Так не бывает. Даже волк ходит тропой. Даже крыса.

Он глядел на карту еще с полчаса, и вдруг у него засосало под ложечкой.

— Дай карандаш.

Марек взял линейку и стал соединять крестики не по порядку, а по датам. Что раньше, что позже. Первый принялся диктовать по тетради: тут двенадцать лет назад, тут десять, тут восемь.

И линия поползла.

Она шла от края области к центру. Медленно, годами, петляя, но неуклонно. Двенадцать лет назад — далекое Заречье, за рекой. Десять лет — поселок ближе. Восемь — уже пригород. Пять — окраина города. Три — спальный район. Год назад — ближе к центру. Полгода — еще ближе.

А последние крестики, свежие, лежали кучно.

Марек положил карандаш и почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Он идет сюда, — сказал он. — Он двенадцать лет шел к городу. И теперь он в городе.

Первый смотрел на карту молча, и в свете керосинки лицо у него было как у покойника.

— Не просто в городе, — сказал наконец. — Ты на кучу глянь. Куда она сходится.

Марек глянул.

Свежие крестики лежали неровным кольцом, и в середине этого кольца был пустой пятачок. Район за товарной станцией. Гаражи и переход.

— Он вернулся, — сказал Марек. — Он ходит вокруг того места.

— Или он там живет, — сказал первый.

Выехали на третий день, вдвоем.

Аленку оставили с Лизой, и на этот раз Марек не спорил. Идти по свежему следу того, у кого рот на нити, с двенадцатилетним ребенком — на такое даже он не решился.

— Если через сутки не вернемся, — сказал он Лизе на крыльце, — берешь девчонку и уезжаешь. Деньги в банке под половицей. Куда угодно, только не к родне, там найдут в первую очередь.

Лиза кивнула. Лицо у нее было каменное.

— Вы аккуратнее там, — сказала. — Она вас ждать будет.

Начали с последнего свежего крестика. Улица Депо, дом одиннадцать, барак послевоенной постройки, из тех, что стоят по сто лет и все ждут расселения.

Женщина, открывшая им дверь, была никакая. Так бывает у людей,