— Завтра же я приду к ней и поговорю! — негодовала Ники. — Это чудовищно! Недопустимо!

— И ты считаешь, Мари одумается? — протестовала Люси. — Такие как она лишены чувств. Это её семья, и лезть в неё себе дороже.

— Я могу сходить. И припугнуть, — вызвался Реджи.

— Ещё чего! Ты прекрасно знаешь, что тебе опасно сейчас из дома выходить. Здесь иначе надо действовать.

Ники вдруг остановилась и, воздев руку к потолку, вскричала:

— Знаю! Я знаю, что нужно делать! Сейчас же побегу к падре, и уж он точно поможет.

— Ники, ночь на дворе! Куда ты собралась! Потерпи хотя бы до завтра!

— Нет. Завтра будет поздно, — твёрдо заявила мисс Дейлиш и направилась к двери.

— Я с тобой! — крикнула, подскочив с места. Ники обернулась у порога. — Лучше уж так, чтобы не было утром кривотолков о твоих ночных похождениях. Будем вместе отдуваться.

— Хорошо. Пошли.

И мы пошли.

Лунного света не хватало. В темноте, накрывшей город, я едва различала, куда ступаю. И за тот долгий путь, что предстоял нам, мы, к счастью, ни разу не нарвались на неприятности. Теперь и я носила с собой нож, крепко сжимая жёсткую рукоять, реагируя на каждый шорох. А когда, обогнув церковь, мы оказались возле дома, стена которого была увита густым вьющимся кустом, Ники остановилась.

Она колебалась меньше минуты. Обменявшись со мной решительным взглядом, девушка принялась настойчиво колотить в дверь.

— Падре! — кричала она. — Просыпайтесь! Дело чрезвычайной важности!

Рядом с домиком священника не было других построек, кроме церкви, и крики девушки привлекали лишь расшумевшихся ворон, обитавших в парке возле городского кладбища.

Дверь скрипнула замком. А когда отворилась и за ней показался заспанный священник в одной рубашке и кальсонах, прикрытых наскоро халатом, всем нам на миг стало неловко.

В руке мужчины дрожала свеча на нехитрой фанерной подставке, и от мерцания тусклого огня подрагивали тени.

— Николетта! — ахнул он. — Вы что здесь делаете? И вы, мисс Петерсон? Бог милосердный, что случилось?

— Случилось ужасное, — скорбно проговорила Ники.

— Тогда заходите скорее в дом.

Он отступил, впуская нас в почти такой же коттедж, как те, где обитали учителя. Но этот казался ещё меньше. Здесь также имелся стол, два стула, узкая кровать, но мимо них приходилось протискиваться.

Густав любезно предложил нам стулья. Сам же уселся на край кровати и приготовился слушать.

— Простите, что разбудили вас, — начала Ники. — Но сегодня мы узнали страшное. Дело в том, что одна из ваших прихожанок, Мари Робсон, творит ужасные вещи.

— Я знаю, — кивнул священник. — Эта женщина торгует телом. И не раз я наставлял её на путь истинный, но Мари не желает слушать. Она регулярно исповедуется, оставляет кое-какое подаяние в качестве индульгенции и возвращается к богопротивному занятию.

— А в исповедях своих она ничего не рассказывала о дочери? — довольно едко спросила Ники.

— Нет, ни разу. Но в чём дело?

— Мари Робсон растит себе смену!

Священник нахмурился. А когда понял всё, едва свечу не опрокинул.

— Что вы говорите?!

— Так и есть, падре, — подтвердила я слова подруги. — Один из сыновей Мари всё рассказал мне сегодня. Девочку нужно спасать.

— И не только девочку! Мари следует изолировать от детей. Таким как она вообще нельзя рожать!

— Николетта, побойтесь бога!

Но мисс Дейлиш уже разошлась, и в не очень-то праведном, зато искреннем гневе её было не остановить.

— Грош цена вашему богу, раз он допускает подобные ужасы! Это всё чудовищно и страшно! В каком мире мы живём! Никому нет дела до детей, все думают только о здесь и сейчас, но дети — это будущее! И то, как мы сейчас воспитываем их, учим и защищаем от угроз, станет фундаментом этого будущего! Но тут, в этом чертовом логове под названием Арденхилл всем плевать на детей! Они закрывают школы! Проводят ежегодно мерзость, которую окрестили праздником! Допускают, чтобы мать мучила дочь! Где во всём этом бог, я вас спрашиваю?!

— Ники! — закричал Густав, вскакивая и пригвождая девушку к месту. — Замолчите сейчас же! И никогда больше не смейте говорить при мне такие вещи! Бог не в том, чтобы всем жилось хорошо и спокойно. Он в испытаниях, которые мы преодолеваем, в трудностях, без которых невозможна жизнь. Он даёт надежду, и, выбравшись из самых страшных кошмаров, мы остаёмся людьми благодаря вере.

Я не узнавала их. Ни того, ни другую. Оба тяжело дышали и, казалось, готовы были наброситься друг на друга, чтобы… А, собственно, чтобы что? Взгляд священника скользил по девушке, и я понимала, чего он хочет. Точно так смотрел на меня Винсент в нашу последнюю встречу. Ники же с каждой минутой всё больше впадала в оцепенение от несвойственной священнику горячности. И хоть мужчина с девушкой были примерно одного роста, Густав выглядел огромным. Возможно, потому что халат его распахнулся, открывая вид на подтянутую фигуру, которую плохо скрывала тонкая ткань белья.

Он опомнился. Первым делом схватился за полы и запахнул их. А следом лицу его вернулся прежний облик. Теперь это был уже не коршун, нависавший над добычей, а тот же приятный малый с чуточку смущённым выражением лица.

— Простите меня, — сказали они хором.

— Нет, нет, вы меня простите! — вскричала Ники и обхватила падре за плечи. Тот аж вздрогнул. — Это было непростительно! Я разозлилась! Просто готова была убить кого-нибудь!

— Так бывает, — спокойно отвечал Густав. — Хорошо, что мы вовремя остановились. Как видите, и я грешен. И страшно виноват перед вами. Прошу, садитесь, Николетта. Я налью вам чаю.

— Не нужно, чаю. Вы лучше скажите, можно ли со всем этим что-то сделать?

— Думаю да. У меня есть кое-какие связи. Нам повезло с тем, что Мари довольно богобоязненная натура. Завтра же я заберу у неё детей, сославшись на решение епархии. Уверен, они помогут и дадут распределение в монастыри и дома призрения.

Мы с Ники скорбно переглянулись. Вот оно лишение родительских прав во времени, когда никто ещё слыхом не слыхивал о гражданском кодексе. Но лучше уж так, чем ребята и девочки остались бы на попечении матери, которая готова разрушить их жизни.

— Я помогу вам, падре, — заявила Ники.