Она отказалась уходить, когда ей позволили — не захотела оставлять брата, зная, что он не найдет себе места, если не будет знать, все ли у нее в порядке. Простившись с ними обоими, мастер Хагат ушел один, и Мирген искренне пожелал ему доброго пути назад: он понимал, что сам втянул немолодого охотника в это приключение, не подумал о том, что мастер и без того ходит в непростые экспедиции за камнями два, а то и три раза в сезон, а дома его ждет жена. Звать его с собой было довольно эгоистично, хотя Хагат и говорил, что сам бы не прочь еще раз попытаться дойти до Небесного престола — явно не такой ценой. К тому же, разделять их судьбу он был не обязан. Мирген так и сказал, крепко пожав его сухую и жесткую руку на прощание, и мастер не ответил, только задумчиво кивнул. Пожелал им в ответ — остаться живыми и здоровыми, встретить охотника Саина… Мирген простился с ним легко и искренне.

Дорога до Тхады заняла еще три дня. Чем выше поднимались в горы, тем холоднее становился воздух, реже попадались деревья, мягкая зелень мха, стланика и кедра плавно перетекла в обнаженный камень. Мирген впервые видел такие горы: голые, идеально треугольные, голубовато-серые, полностью состоящие из сыпучей породы, казалось, ступишь на склон, а он поедет под ногами. Местами тропа вилась над пропастью, и он старался не смотреть вниз, где в глубине ущелья клубился туман.

Панг шел рядом, молчал, но уже не смотрел волком: пару раз даже подал флягу с водой, когда Мирген запыхался на подъеме. Айрата шагала рядом с ним, и брат смотрел на нее и не узнавал: она словно повзрослела за пару дней, была девчонка, стала девушка. Он знал, что она думала об Аюре и вспоминала Зурху, но, быть может, именно горечь потери и расставания придавала ей сил.

Город открылся внезапно. Когда отряд миновал последний перевал, невысокий, сглаженный, без резкого подъема и спуска, тропа вынырнула из каменных теснин на широкое плато, и внизу, под склонами горы, раскинулись зеленеющие террасы, по склону рассыпались дома — невысокие, неуклюжие, с крышами, покрытыми бамбуком и соломой. Над ними курились белесые хвосты дыма, выше, за городом, сверкали снежные вершины, а еще выше на белых склонах серебром сверкали ледники.

— Тхада, — проговорил Панг, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на гордость. — Мой дом.

Среди воинов тоже слышалось радостное оживление. Они спускались по узким тропкам-лестницам, и Мирген ловил на себе любопытные взгляды местных жителей. Из дверей выглядывали черноволосые, смуглые женщины в цветных платьях, дети бежали следом, показывали пальцами, но близко не подходили — боялись вооруженных воинов. Старики провожали отряд долгими, тяжелыми взглядами. Войну не любил никто.

— Они знают, кто мы? — спросил Мирген у Панга.

Тот кивнул и на ломаном салхите ответил:

— Понимают. По одежде видно. Но ты не бойся. Здесь не тронут. Люди добрые. Командир скажет — гости, значит гости.

«Да уж, гости», — повторил про себя Мирген. Странное слово для пленников.

Командир позволил им остаться в доме Панга. Жить им тут негде, а держать в больших домах вместе с другими пленными было против правил: Церинг выполнял свое обещание, и подвоха пока не наблюдалось. Мирген с удивлением заметил, что раньше Айрата бы жалась к нему и дрожала от каждого косого взгляда, но теперь шла рядом спокойно и уверенно, ни на кого не глядя и только крепко сжимая руки замком — это и выдавало ее тревогу.

Дом Панга располагался на одной из верхних террас, откуда открывался вид на весь город и на долину внизу. Добротный, сложенный из серого камня, с плоской крышей, на которой сушились травы и овощи. Во дворе, отгороженном от тропы живой изгородью, журчал ручей, пущенный по желобу из бамбука для полива, и росло чахлое, но упрямое деревце с длинными синими ягодами.

— Вернулся, родной! Заходите, заходите! — засуетилась хозяйка, невысокая, кругленькая женщина, с ног до головы закутанная в изящное покрывало, закрепленное на плече медной брошью. — Парвати! Выйди к отцу!

Занавеска из легкого хлопка качнулась, и в освещенном солнцем проеме появилась девушка.

Мирген потом часто вспоминал это мгновение — как она стояла, придерживая рукой легкую ткань, заменяющую дверь, и смотрела на них с любопытством. Черные, как смоль, волосы были тщательно приглажены и закручены в низкий тугой узелок, смуглое лицо, мягкие очертания щек и округлого подбородка, огромные глаза — яркие, блестящие, удивительно круглые. Ее наряд очень напоминал материнский, только другого цвета и полегче — ее руки и шея были обнажены.

Девушка окинула гостей пристальным пронзительным взглядом и вдруг улыбнулась — ослепительно, открыто, словно старым знакомым. Зубы у нее тоже оказались удивительно белыми.

— Отец! Я так соскучилась! — воскликнула она и бросилась его обнимать. Панг, смеясь, подхватил дочь, поцеловал в лоб и поставил на землю. — А это кто с тобой? — продолжая щебетать, она подлетела к Айрате. — Ой, какая ты… светлая! Как снег на Вершине Матери! Ты правда из Салхитай-Газар? Ой, а это у тебя что на щеке?

Айрата, кажется, растерялась от такого напора. Не успела она и рта раскрыть, как Парвати тут же схватила ее за руку.

— Пойдем, пойдем, я тебе все покажу! У нас есть теплая бочка, можно купаться. Ты, наверно, устала с дороги. По горам тяжело ходить, я знаю, — Она тащила упирающуюся Айрату во двор, и та вдруг, впервые за много дней, слабо улыбнулась.

Жена Панга покачала головой: что взять с юной непоседы. Мирген тревожно смотрел девушкам вслед, но не остановил их — слишком долго думал, а потом кричать было уже поздно. Он видел, как улыбнулась Айрата впервые с того дня, когда они встретили гийнханцев и начались их беды, и поэтому не сказал ни слова незнакомой взбалмошной девчонке. И тут же память кольнула острым льдом: что бы сказала Зурха, увидев его сейчас, замеревшего перед дочерью врага? Такой пустоты, какую он увидел в ее глазах тогда, в командирском шатре, он бы не выдержал больше.

Он резко отвернулся и шагнул в дом, оставив позади звонкий смех Парвати.

Дом снаружи казался крошечным и тесным, но внутри как будто разрастался, расправлял плечи — деревянные балки. В маленькой комнате, отведенной под кухню, по стенам ютились длинные лавки, пахло мягким паром от вареного риса и жареными лепешками.

— Васанта много детей хотела, — проговорил Панг с печалью. — Но куда нам…