class="p1">Васанта, его жена, все время улыбалась, сверкая белыми зубами, и радушно угощала гостей. Мирген поинтересовался, где девочки и не пропустят ли они общую еду, на что она успокоила его, пообещав девочек покормить отдельно: скорее всего, Парвати пошла греть воду, Айрата захотела искупаться с дороги, и нет повода для волнений.

Первые дни в Тхаде тянулись медленно, как горный мед. Каждый вечер Панг возвращался со службы и пересказывал дела из столицы. Он учил салхит, у него выходило вполне приемлемо, речь стала понятной даже с акцентом — но Миргену было плевать. Аюр бы заинтересовался, а он тосковал. Честно слушал, кивал, но думал о другом: о Зурхе, о том, где она и что с ней. А еще — об отце: как он жил здесь, чем занимался? Остались ли люди, которые знают его? А может быть, он и сам где-то неподалеку? Об этом ему ничего не говорили, а спрашивать он боялся.

В первый месяц осени вечерами быстро холодало. В долине розовели сумерки, облака вальяжно раскинулись меж горных вершин, грели пушистые бока в лучах заходящего солнца. Мирген сидел во дворе, вытянув ноги, и пил чай, который приготовила хозяйка, вернее, пытался пить и не морщиться: чай с молоком, бараниной и маслом пили в Салхитай-Газар когда-то давно, но со временем его популярность сошла на нет, и, когда Мирген был маленьким, такой чай можно было встретить очень редко, и он не привык к нему, как к отдельному блюду с несладким и не терпким вкусом.

За спиной послышались легкие шаги и шорох одежды; вздрогнув от неожиданности, Мирген пролил несколько капель на каменные ступеньки. Парвати успевала быть везде. Она появлялась в мыслях пришлого чужака, как горный ручей вплетается в сухую землю — хотя больше дружила с его сестрой. Она таскала Айрату по городу, показывая бескрайние рисовые террасы, рассыпанные по склонам рынки, где можно было выменять рукоделие на мешок сушеных фруктов. Она учила ее торговаться, смеялась, когда у нее ничего не получалось, и хлопала в ладоши, когда она выменивала у старого ювелира простые каменные побрякушки за полцены.

Айрата ходила за ней, но без большого восторга. Мирген не запрещал ей, видя, что время с хозяйской девчонкой может ее хоть немного расшевелить. Он понял, почему сестра показалась ему повзрослевшей: из ее взгляда исчезла та самая детская наивность, которую хотелось защищать и оберегать, теперь ее глаза были полны отстраненности и холода, который сквозил во взглядах, в разговорах, во всех движениях, словно она самой себе делала одолжение лишь тем, что жила.

Парвати этого не замечала.

Зато заметила, как Мирген морщится, то и дело поднося к губам плошку с чаем и отставляя ее обратно, и как рассеянно смотрит вверх, когда на темнеющем полотне одна за другой зажигаются звезды.

— Ты неправильно чай пьешь, — сказала она и уселась рядом, скрестив ноги под своими покрывалами. — Это у вас, в степи, его пьют чистым, а ты посоли.

— Ты шутишь? — мрачно приподнял брови охотник. Но девчонка, кажется, наоборот воспринимала все слишком серьезно.

— Ни разу. У нас чай наваристый, жирный, пахнет мясом. Мясо без соли — кто так ест? Попробуй, посоли, — цветным вихрем взметнувшись со ступеньки, Парвати юркнула в дом и через мгновение вернулась, неся с собой кулек твердой соли. — Вот. Горная соль самая вкусная.

Соль и вправду была ароматной, пахла незнакомыми специями. Мирген нерешительно зачерпнул немного двумя пальцами и бросил в чай. «Саму пить заставлю» — сердито подумал он, полагая, что хозяйская дочка над ним подшутила, однако с солью чай и вправду оказался намного вкуснее — как будто чего-то не хватало, и вот оно появилось. Теперь в общем вареве можно было различить вкус баранины, масла, молока и самого чая на листьях смородины.

— Вкусно?

— Да, — выдавил Мирген. Он был благодарен девчонке за подсказку, но признавать этого не хотелось. Дочь врага, сын чужака и пленника — они должны были ненавидеть друг друга, но тем не менее сидели рядом на теплых камнях перед домом и смотрели, как на небосводе вспыхивают один за другим драгоценные камни.

Он смотрел на ее запрокинутое кверху лицо — мягкое, округлое, по цвету кожи намного более смуглое, чем у степных жителей, на гладко зачесанные в низкий узелок иссиня-черные волосы, на красивую накидку, расшитую блестками и поблескивающую в полутьме, — и чувствовал ужасную досаду на себя. Как можно так рассматривать девушку-чужеземку из вражеской страны? Что бы сказала Зурха, увидев, как он на нее пялится, забывая о том, о чем нужно думать все время? Она бы его презирала. И отец, наверное, тоже.

— Ты все время грустишь об отце, да? — вдруг спросила Парвати, не глядя на него.

Мирген вздрогнул, как будто его ударили. И мысль оборвалась.

— Откуда ты…

— Я вижу, — она отвернулась от неба и поправила на плече зеленую накидку. — Ты смотришь на взрослых мужчин так, будто разглядываешь их лица и ищешь кого-то. Я тоже так смотрела, когда отец уходил на войну в первый раз. Думала: вернется или нет?

— Вернулся же.

— Вернулся. Но я тогда поняла: он не мой. Вернее, он мой отец, но он не принадлежит мне. Он принадлежит войне. Я не могу оставить его дома, когда мне захочется. И мама не может. Мы тогда перестали ждать — стали просто жить, а ожидание осталось только в мыслях. Мама делает целебные мази, печет лепешки и шьет сари. Я ей помогаю печь и шить, а еще торгую на рынке, крашу ткань.

Взглянув на ее смуглые руки, Мирген увидел, что ее ладони темны не от горного загара, а от разноцветных красок. Натуральные краски из трав и ягод въедались намертво, и, помня о том, что она возилась с ними почти каждый день, можно было понять, откуда у нее такие руки. Она не обращала внимания на собственную красоту — готова была расстаться с ней ради благополучия семьи, и это вызывало уважение. Айрата бы, наверное, так не смогла… В прошлом. Мирген думал, что нынешняя сестра, какой она стала теперь, ему незнакома.

— Ты ждешь и ищешь слишком давно, — проговорила Парвати. Ее глаза в сумерках казались огромными и черными, как ночное небо, но взгляд был не страшным, а теплым и обволакивающим, как вечернее тепло. — Может быть, ты ищешь не того. Откуда ты знаешь, как он изменился? Жив ли он вовсе? Ты ждешь, что отец придет и жизнь станет прежней, но прежней она не станет. Сколько его не было?

— Шесть лет, — ответил Мирген