Я арестовал Алаева за воровство и недоимки, посадив под замок. Здесь нет не только тюрьмы, но и гауптвахты. Поэтому пришлось поместить секретаря в один из хлевов, где раньше держали свиней. Офицеры, было, возмутились столь жестокому наказанию, хотя в глубине души понимали мою правоту. В ответ я предложил выкопать яму и устроить для казнокрада настоящий зиндан. Почему-то никто не оценил столь интересного предложения. В общем, Козьма ждёт из Оренбурга представителя губернатора, а я заодно конфисковал у него все ценности.

Посмотрим, чем всё закончится. Показания-то чиновник подписал, где чистосердечно признался в совершённых преступлениях. К документу даже прилагается опись украденного и показания свидетелей. Я всё-таки не зря учился юриспруденции в Нидерландах. Получилось весело. Особенно когда Алаев давал показания. Скажем так, его малость припугнули на предмет утонуть при переправе или пасть жертвой разбойников во время перехода в Оренбург. Кстати, коррупционные ниточки ведут к Баратаеву. Кто бы сомневался? Чего-то я всё больше предпочитаю решать задачи наиболее простыми способами. Только это неверно.

Тут ещё Рязанцев. Неплохой в принципе офицер, ещё и умудрившийся сохранить бодрость духа с чувством юмора в столь сложных условиях.

— Ваше сиятельство, позвольте сказать, — начал поручик, глядя мне в глаза. — Дело касается беглых. Вы их кормите, даёте землю, инструмент. Но среди них есть работники, прикреплённые к заводам. Кроме помещичьих крестьян, хватает и государственных. Дойдёт до Петербурга — спросят. И не только вас, но и остальных. Вы человек богатый, знатный, практически неподсудный. Офицеров же крепости могут наказать за недонесение. Это преступление — укрывать беглых. Даже с Дона давно есть выдача. У нас с этим делом ранее было проще, но в губернии всё равно начнут наводить порядок. Пусть через год или два. Думаю, в Оренбурге уже известно о вашей деятельности. Поэтому приезд комиссии — дело времени.

— Знаю. Только вы ничем не рискуете. В случае чего просто ссылайтесь на мои приказы и произвол. Тем более это правда, — отвечаю своему заместителю. — Прошу только не писать рапорты. Офицеры ведь обязаны заниматься своими делами, далёкими от заселения пустующих деревень. Вот и несите службу, не касаясь экономики. Обещаю обсудить этот вопрос с губернатором. Сами видите, что людям грозит голод и смерть. Даже если их вернуть на заводы или в поместья, ничего хорошего из этого не выйдет. Сначала они начнут сопротивляться и попытаются податься в бега, благо опыта хватает. Затем большая часть попросту умрёт при пересылке обратно. Я во время дороги из Москвы насмотрелся на сотни таких случаев. Властям и бывшим хозяевам не нужны эти работники. Чиновникам важно показательно их наказать, дабы другим неповадно было. Мне, как русскому дворянину и просто разумному человеку, претит такая позиция. Весомая часть людей сбежала и даже поддержала Пугачёва не от хорошей жизни. Может, вы сейчас услышите крамолу. Но, по моему мнению, судить надо не только мятежников, но и изуверов вроде Евдокима Демидова или Саввы Яковлева. Послушайте рассказы Михаила Фёдорова, мастера, сбежавшего со своими работниками. Он грамотный и владеет правильным русским языком, на котором изъясняемся мы с вами. Средний срок работы человека у озвученных заводчиков — десять лет. Далее — смерть или жестокие заболевания. Многие из работников становятся калеками, что равносильно смерти. Детей это тоже касается. Работать они начинают с восьми — девяти лет и редко доживают до двадцати. Во многих поместьях не лучше. Мало того что часто встречаются твари вроде Дарьи Салтыковой, так людей попросту убивают барщиной. Мужик вынужден под страхом наказания работать на помещика, а весной хоронить детей и стариков. Потому что ему не удалось заготовить нужного количества провизии. Поэтому я людей не отдам. Вы, как уже сказано, спокойно служите. Всё происходящее — моя ответственность.

Рязанцев молчал, переваривал. Потом поднял голову, посмотрел мне в глаза.

— Я понял, ваше сиятельство, — произнёс поручик. — С моей стороны и, скорее всего, остальных офицеров не будет никаких рапортов. Но прошу не вмешивать нас в эти тёмные дела. Здесь попахивает Тайной экспедицией, а я, знаете ли, хочу не только спокойно служить, но и жить.

По крайней мере, честно. Никто и не надеялся, что дворяне, пусть и однодворцы, поддержат все мои проекты. Не мешают — уже хлеб.

Глава 16

Сентябрь 1775 года. Пересечение рек Домбаровка и Камсак. Российская империя

Осенняя степь встретила нас желтизной и тишиной. Трава выгорела, пожухла, ковыль растерял свои белые перья и стоял серый, мёртвый. Небо — высокое, бледное, без единого облака. Солнце ещё грело, но уже без летней злости. Мягко, по-осеннему. В воздухе пахло сухой полынью и близлежащей водой. Всё-таки мы шли вдоль реки. Насчёт тишины я погорячился. Кроме звуков крупного каравана, хватало чириканья птиц и шелеста листьев.

Отряд выступил на рассвете, когда тени были длинными, а роса ещё не высохла на пожухлой траве. Тридцать бойцов, двадцать обозников с рабочими, казак Ефимов и старик Чумаков в качестве проводника. За спиной осталась крепость, впереди расстилалась степь. Кстати, это не ровное поле с пожухлой травой, а разнообразный рельеф из подъёмов, выступающих из земли камней, кустарника и песчаных насыпей.

Дороги не было. Вернее, направление угадывалось по редким тропам, протоптанным куланами или конницей кочевников. Колея отсутствовала. Здесь давно не ездили телеги и не ходили караваны. Только узкие полосы, вьющиеся между холмами, теряющиеся в балках, уходящие к редким зарослям зелёного кустарника. Ефимов ехал вместе с передовым заслоном, всматривался в горизонт, сверялся с приметами. Чумаков сидел на телеге и молчал. При необходимости он корректировал движение.

Кроме всадников, наш караван состоял из десяти грузовых подвод и двух обычных крестьянских телег. Ведь едем разведывать месторождение угля, заодно намерены набить мешки необходимым топливом. Это официальная версия, а есть ещё тайная.

Пыль поднималась столбом. Мелкая, серая, она забивалась в глаза, нос, горло. Бойцы намотали на лица платки, но пыль проникала всюду. К полудню солнце раскаляло воздух так, что степь начинала дрожать, как над костром. Но жара уже не та — сухая, терпимая. Самое неприятное начиналось после обеда, когда ветер менял направление и нёс пыль прямо в лицо. Хотя человек привыкает ко всему, и я перестал реагировать на подобные неудобства.

В первый день прошли около двадцати пяти вёрст. Остановились у полувысохшей речушки и небольшой рощицы. Чумаков указал на родник, спрятанный в зарослях. Вода оказалась приятной на вкус. Лагерь разбили стандартно — телеги в круг, палатки внутри. Костры жгли снаружи, чтобы сбить с толку