Мы садились втроем — я, граф и Жозеф — за этот самый стол по вечерам, плотно зашторив окна.

— Что будет с Италией, Анна? — спрашивал меня муж, разворачивая карту Апеннинского полуострова. — Сюда придут французы, — отвечала я, напрягая память. — Примерно через два-три года. Молодой генерал Бонапарт разобьет австрийцев на севере. Появятся новые, так называемые «сестринские республики». В Неаполе тоже вспыхнет восстание, король Фердинанд бежит на Сицилию под защитой англичан. Город будут грабить.

Услышав это впервые, Василий Петрович побледнел, а Жозеф задумчиво постучал пером по столу. Для них это был не параграф из учебника, а крушение их реальности. Но шок быстро сменился прагматичным, холодным расчетом.

Жозеф пододвинул ко мне гроссбух. — Взгляните, мадам Анна. Опираясь на ваши... предсказания, я начал действовать, — его голос звучал по-деловому сухо, но в глазах горел азарт. — Раз французские армии неизбежно вторгнутся в Италию, неаполитанская недвижимость и земли вскоре обесценятся. Я тайно продал через подставных лиц два наших доходных поместья в Кампании, пока цены на них на пике благополучия.

— И куда вы вложили деньги? — поинтересовалась я, пробегая глазами по стройным рядам цифр, которые Жозеф выводил каллиграфическим почерком.

— Разделил риски, как учил дядя, — Жозеф ткнул пером в верхнюю строчку. — Англия. Пока адмирал Нельсон контролирует море, Британская империя останется неприступной крепостью. Я вложил треть капитала в британские консоли — государственные облигации. Они дают стабильный процент, и их невозможно конфисковать якобинским декретом.

— А остальное?

— Швейцария, — он торжествующе улыбнулся. — Ваши слова о том, что швейцарские кантоны сохранят относительный нейтралитет, оказались бесценны. Я переправил значительную сумму золотом в банки Женевы. Это анонимные счета. Что бы ни случилось с нами здесь, если придется бежать, в горах нас будут ждать средства, достаточные для безбедной жизни целого поколения.

Я смотрела на этого молодого человека с чувством глубокого восхищения. Мои смутные воспоминания о битвах и договорах он превращал в непробиваемый щит для нашей семьи. Я знала, что французские бумажные деньги — ассигнаты — стремительно превращаются в мусор из-за гиперинфляции. Жозеф, услышав это, виртуозно сыграл на разнице курсов, скупая за бесценок твердую валюту у бегущих эмигрантов.

— Вы гений, Жозеф, — искренне сказала я. — Настоящий финансовый гений. Вы могли бы стать министром финансов при любом дворе.

Лицо бывшего гвардейца помрачнело. Он аккуратно закрыл гроссбух и сдвинул его на край стола. — Упаси бог от дворов, мадам. Я видел, как легко толпа свергает своих кумиров. Моя единственная политика — это вы. Вы, дядя, Анабель и мальчик. Больше меня ничего не интересует.

Он встал, подошел к небольшому глобусу в углу кабинета и медленно крутанул его рукой. Океаны и континенты слились в пестрое пятно.

— Знаете, что самое сложное в этой работе, Анна? — он впервые назвал меня просто по имени, без титула. В интимной полутьме кабинета это прозвучало естественно и очень по-родственному. — Самое сложное — это хранить тайну. Я хожу по неаполитанским улицам, смотрю на этих напыщенных маркизов, на беспечных лаццарони, на купцов в порту... Я смотрю на них и знаю, что через несколько лет их мир рухнет. Их дома будут разграблены, их деньги превратятся в пыль, а кто-то из них ляжет в братские могилы. А я молчу. Я скупаю их долги, продаю им то, что скоро потеряет цену, и молчу. Иногда я чувствую себя стервятником.

В его голосе звучала неподдельная горечь. Человек чести, бывший офицер парижской гвардии, вынужденный действовать как ушлый ростовщик ради высшей цели.

Я подошла к нему и положила руку на его широкое плечо. Ткань рубашки была теплой. — Жозеф, послушайте меня. В этом нет вашей вины, — я говорила тихо, но твердо, заставляя его посмотреть мне в глаза. — История — это безжалостный зверь. Вы не можете остановить лавину, которая уже сорвалась с горы. Если вы выйдете на площадь и начнете кричать о будущем, вас просто сожгут как сумасшедшего или бросят в Кастель-дель-Ово как французского шпиона.

Я глубоко вздохнула, чувствуя тяжесть своего собственного бремени.

— Знание будущего — это проклятие. И вы сейчас несете его вместе со мной. Мы не стервятники, Жозеф. Мы строители. Вы строите ковчег для нашей семьи. И когда хлынет потоп, этот ковчег спасет не только нас. Он спасет Анабель. Он спасет Шарля, в котором течет кровь французских королей. Если ради этого нужно опустошить кошельки пары неаполитанских аристократов, которые всё равно проиграют свои состояния в карты или отдадут французам... пусть будет так. Вы — наш защитник. Только теперь ваше оружие — не сабля, а вексель.

Жозеф долго смотрел на меня. В его темных глазах боролись остатки офицерского романтизма и суровая необходимость эпохи. Наконец, он медленно кивнул, накрыв мою ладонь своей тяжелой, теплой рукой.

— Вы правы, Анна. Как всегда, правы. Если ковчег нужно строить из золота, я достану для него всё золото Европы.

В этот момент в коридоре послышались тяжелые, усталые шаги, и дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Василий Петрович. Мундир на нем был расстегнут, а седые волосы слегка растрепались.

— Я помешал финансовому совету? — граф устало улыбнулся, проходя к своему креслу. — Жозеф, скажи мне, что мы невероятно богаты. Мне срочно нужны хорошие новости, потому что политические вести отвратительны.

— Мы богаты и наши средства в безопасности, дядя, — отрапортовал Жозеф, мгновенно принимая собранный вид. — Британские банки подтвердили получение наших переводов. Что случилось в Палаццо Реале?

Василий Петрович опустился в кресло, снял парик и провел рукой по своим коротко остриженным волосам. — В Париже пал Робеспьер. Термидорианский переворот. Якобинцы отправляют друг друга на гильотину.

Я вздрогнула. Тысяча семьсот девяносто четвертый год. Июль. Термидор. Маховик террора сожрал своих создателей.

— Это же хорошо? — осторожно спросил Жозеф. — Кровавая баня закончилась?

— Это значит, что Республика больше не занята внутренними чистками, мой мальчик, — мрачно ответил Василий Петрович, глядя на карту Европы. — Теперь их армии, голодные, злые и жаждущие побед, хлынут за пределы Франции с удвоенной силой. Мария Каролина в панике. Она требует мобилизации. Война приближается к нашим порогам, Анна.

Граф посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос. Насколько быстро она придет?

Я посмотрела на карту, на север Италии, где в исторических хрониках уже собиралась армия молодого корсиканца. — У нас еще есть немного