восток, а оно исчезло. Ты знаешь, что в Вязьме стоит твой верный полковник или гетман, черт там разберет, Сапега… — Я ухмыльнулся. — И в какой-то миг от него нет вестей. И нет и нет. И тишина. И только твои дальние дозоры все чаще сообщают, что видят каких-то людей, давящих, бьющих их дозоры. Налетающих, нападающих. Фураж и снабжение не идет. И что творится, тебе никак не понять. Как оно?

— Неприятно. — Кивнул согласно Иван. — Сделаем.

— Помощь тебе какая нужна в этом?

Он кашлянул.

— Людей просить не стану. — Мотнул головой. — А вот провизии. Каши, хлеба, мяса, это да. Мы же… Мы же чем бог послал последние месяцы питаемся. И ладно мы, кони. Коней — то мало уже осталось.

— Все будет. — Повернулся к татарину. — Абдулла, иди к Чершенскому. Он рязанцев ведет конных. Договорись, чтобы… — Вновь обратился к Ивану. — А сколько вас?

— Нас — то? — Он хмыкнул. — Ну если совсем прямо всех, то сотни две наверное наберется, только… Только собрать нелегко. Четыре отряда. Мой самый большой. Семь десятков с небольшим. К остальным гонцов пошлем. Только время.

— Время. — Я кивнул головой с пониманием. — Абдулла, договорись, чтобы им сотню заводных лошадей передали и провианта. Те из наших, кто без коней останется. Скажи Чершенскому, останется в Вязьме частью гарнизона. И из обоза им все скакуны вернутся.

— Сделаю. — Верный татарин кивнул.

— Спасибо, господарь. Мы в долгу не останемся. Мы эту гадину ляшскую… Бить будем. Из земли поднимемся, но бить будем.

— Так, Иван. — Я решил еще поговорить. — Скажи мне, а что ты о Сапеге думаешь?

Он уставился на меня, задумался, насупился.

— А что думать? И о каком? Ян, что в Вязьме или этот, второй, что при Жигмонте?

— Что думать? Вот смотри. Ляхи нам Смуту помогли устроить. Так?

— То не знаю. — Он мотнул головой. — То не ведаю. Я дворянин простой, господарь.

— Ладно. В общем так. Можно ли договориться с ними, чтобы они против веры католической встали, за православную. Против короля своего? — Изучал его мимику, она зачастую больше говорила о мнении человека, чем его слова. — Они же тоже люди русские. Знаю еще, что вроде Радзивиллы за веру православную стоят.

Он задумался, погладил бороду.

— Господарь. Мы тут почти год уже этих панов режем и бьем, а они нас. Злости…– Он себе по горлу постучал ладонью. — Вот по сих уже. Злости в нас. Сапеги, да, род древний, православный. Если бы не грызли мы друг друга этот год, я может быть с ними и говорить попробовал бы о чем-то. А сейчас, ты прости господарь… — Он толкнул вперед рукоять сабли своей. — Вот мой язык, который шляхтич понимает. Иного не дано.

— Понимаю тебя, Иван.

Да, злость и ярость пропитали эти земли и этих людей. Они воюют здесь давно, убивают друг друга, голодают. Они пережили тяжелую зиму, прячась где-то по лесам. Они видели все ужасы войны. Такая девочка, как та, что я встретил в одной из деревенек сегодня поутру — лишь малая толика о того, что видели все эти служилые люди. Как им договариваться с ляхами, будь то православные и русские люди. Как?

— Иван Зубов, ты же людей в плен брал, допрашивал, что говорят?

— Кричат по большему счету. — Он ощерился. — Кричат и просят.

Я пропустил это мимо ушей. Пояснил свой вопрос.

— Что в лагере у панов, что под Смоленском?

— А, ты про это. — Он хмыкнул. — Говорят, пушки скоро прибудут и тогда Шеину смерть. Еще говорят, что устали сидеть, хотят в поле нас всех бить, собрать и конями топтать своими, пиками колоть. — Усмехнулся невесело. — Еще говорят, что чем дальше, тем больше недовольна часть шляхты королем. Те, кто от Деметриуса к нему пришел, как Сапега, уходят. Уж больно Жигмонт на колдунов этих надеется.

— Колдунов?

— Ну да… Этих рыцарей, латинян. — Плечами пожал служилый человек. — Говорят, дюже умные они и все выкручивают себе на пользу. Говорят, чары знают и заклинания страшные. Говорят, сама земля под Смоленском стонет и ядом исходит. Травят они ее.

Ох, мистика какая-то опять пошла. Ну, а в целом ясно.

— Спасибо тебе, Иван Зубов. — Я кивнул ему. — Абдулла, иди с ними сейчас. И про коней договорись.

— Сделаем. — На удивление татарин не стал просить дожидаться утра.

Партизан поклонился мне, повернулся боком и вместе с вестовым и татарином двинулись в темноту. Ну а я развернулся и отправился досыпать. Интересная встреча, полезная. Хорошо, что еще несколько десятков человек примкнет к войску. Отлично, что они опытные следопыты и разведчики. Такие смогут навести шорох во вражеских тылах и полностью сковать информационное сообщение. А его отсутствие повлечет крайне положительные возможности для нашей стороны.

Тот же день, ближе к полуночи. Вязьма. Терем воеводы.

Панические настроения разрастались.

Причем безумие множилось и ширилось в своих проявлениях. Кто-то из видных панов, ротмистров, хорунжих требовал уходить к Смоленску. Кто-то наоборот, собрать весь полк, все хоругви в кулак и ударить по этим треклятым русским. Их же там не может быть больше тысячи. А что такое тысяча этой их поместной, дворянской конницы, пыль под ногами настоящих шляхтичей, крылатых гусар.

А в полку Сапеги было целых две хоругви, чуть больше двух с половиной сотен этих славных рыцарей. Яростных, отважных ветеранов.

Эти люди не раз опрокидывали русских во встречном бою. Показывали себя отлично. И именно они провозгласили его гетманом.

Сапега сидел в приемном покое терема. Сон не шел.

По меркам его здание и помещение были,не соответствующе статусу, малы. Но здесь, в этой стране, все казалось небольшим, если сравнивать с просторами. Пустыми, поросшими лесом, безлюдными. Волки и медведи, медведи и волки. И за власть над всем этим идет война. Зачем? Казалось бы такие похожие люди, русские и православные. Только у одних есть свой король, свое рыцарское братство, свои устои. А что у других? Что есть у их противников?

Честь? Да господь бог, какая честь. Они не сражаются в конном строю стремя к стремени уже давно. Копают. Делает ли это их бесчестными? Сказать сложно.